Детективы

Часовщик чинит время, а время — штука бесстыжая: врет всем и всегда.

Матвей Аронович знал это лучше прочих. Тридцать лет в фанерной будке на углу Старого базара в Ростове, лупа-ювелирка ввинчена в правую глазницу так, что бровь навсегда осталась приподнятой в вежливом удивлении. Пахло машинным маслом, пылью и кофе, который он варил в медной джезве на спиртовке — крепкий, как выговор.

Люди несли ему остановившееся время. «Полеты», «Славы», редкую «Омегу» с гравировкой, будильники, ходики с кукушкой. И почти всегда, отдавая, ворчали одно и то же: спешат, отстают, встали. Матвей кивал. Часы не спешат и не отстают. Врут люди, которые их заводят.

— Матвей Аронович, взгляни по-соседски.

Следователь Гринько, грузный, с лицом человека, который не спал две ночи, положил на бархотку прозрачный пакет. В пакете — мужские часы. Импортный автоподзавод, стальной корпус, стекло треснуло звездой, стрелки замерли на без четырнадцати десять. Двадцать один час четырнадцать минут.

— Гурьев, — сказал Гринько. — Который менялой при рынке сидел. Нашли утром в гараже, головой о верстак. Часы разбились при падении. Двадцать один четырнадцать — время смерти, как в аптеке. Только вот незадача.

— Незадача — это племянник, — не поднимая головы, сказал Матвей. Весь базар знал: Костя, племянник менялы, при деньгах дядюшкиных, и деньги эти таяли.

— Он самый. Только на двадцать один четырнадцать у Кости алиби чугунное. В «Балканах» свадьба гуляла, полста человек видели, тамада в микрофон его поздравлял. А партнер покойного, Лева Штерн, наоборот — весь вечер один, ни свидетеля. И ссорились они с Гурьевым при людях, из-за долга. Все сходится на Леву. Мне бы, знаешь, чтоб совесть чистая. Глянь часы: точно они в момент удара встали?

Матвей молчал. Взял пинцет. Развернул пакет.

Он держал в жизни, наверное, тысячи механизмов и с каждым здоровался, как с человеком. Этот был из хороших — дорогой, честный, с автоподзаводом. Гурьев, помнится, заходил года три назад, хвастал: «Само живет, Матвей Ароныч, от руки заводится, пока на мне — не встанет вовек».

Вот именно. Пока на руке.

Матвей аккуратно снял заднюю крышку. Пружина стояла под полным натяжением — заведена до отказа, до упора. Он хмыкнул. Часы с автоподзаводом на неподвижном покойнике начинают спускать пружину через сутки-полтора: рука не двигается, ротор не крутится, завод тает. Если бы Гурьев умер вчера в девять вечера и пролежал до утра, механизм бы уже подсел, был бы на последнем издыхании. А тут — полный завод. Кто-то подкрутил головку. Совсем недавно.

Но это еще полдела. Матвей поднес лупу ближе, к крохотному окошку на циферблате.

Число.

В окошке стояло число, которого там быть не могло. Не вчерашнее, не сегодняшнее — завтрашнее. На единицу вперед.

Он отставил джезву, налил себе полчашки, отхлебнул. Горько.

— Гринько. Ты когда стрелки на своих переводишь, число не сбиваешь?

— Сбиваю, будь оно неладно. Крутанешь лишку через полночь — оно и перескочит. Жена пилит: опять у тебя пятое вместо четвертого.

— Вот и весь фокус. — Матвей повернул часы к следователю. — Смотри. Если бы они честно встали вчера в двадцать один четырнадцать и с тех пор лежали — в окошке было бы вчерашнее число. Мертвые часы число не листают, механизм-то стоит. А тут число завтрашнее. Стало быть, стрелки крутили руками уже после. И крутили щедро — прогнали через полночь, число и щелкнуло лишний раз. Плюс пружина под завязку. Никакой мертвец так руку не заводит.

Гринько сел на табурет, и табурет крякнул.

— То есть двадцать один четырнадцать — липа?

— Липа. Кто-то разбил стекло, выставил стрелки на без четырнадцати десять и подзавел, чтоб механизм не спустил раньше времени и не выдал обман. Умно. Только руки помнят не все. Твой Гурьев умер не в девять. Медики что говорят?

— Медики мнутся. Около полуночи, плюс-минус. — Гринько потер лицо ладонями. — А в полночь свадьба-то в «Балканах» уже разошлась. И алиби у Кости — тю-тю.

— Вот тебе и племянник, — сказал Матвей и вернулся к лупе. — Часы, Гринько, честнее людей. Их подкрутить можно, а совесть у них казенная: число все равно выдаст.

Следователь ушел, унося пакет и три исписанных листа.

Будку Матвей запирал поздно. Спиртовка остыла, базар опустел, где-то за рядами лаяла собака. Он гасил лампу, когда в дверь без стука шагнул Костя. Молодой, красивый, в кожаной куртке, и улыбка у него была ровная, как заводская.

— Матвей Аронович. Слыхал, дядины часики к тебе носили. Я бы забрал. Память все же.

— Забрать нельзя, — Матвей не встал. — Часики у следователя. Я ему нынче утром все, что в них прочел, на бумагу перенес. Про завод. Про число. Про то, что стрелки крутили в полночь, а не в девять.

Улыбка у Кости не дрогнула, но правая рука сама собой ушла в карман куртки, и карман нехорошо оттянулся — знакомое движение, Матвей на веку насмотрелся на людей, которым вдруг понадобилось что-то в кармане.

— Ты, парень, дверь-то не закрывай, — спокойно сказал Матвей и кивнул за Костину спину. — За тобой от «Балкан» «Волга» серая с обеда ходит. Гринько велел. Он же не дурак — понял, чье алиби лопнуло.

Костя обернулся. У края рядов, под фонарем, стояла серая машина, и в ней светилась папироса.

Рука вышла из кармана пустой.

Матвей Аронович задул лампу.

— Иди, Костя. Время у тебя, считай, вышло. А оно, знаешь, штука точная. Уж я-то починил его на своем веку — вагон. И ни одни часы меня еще не обманули. Люди — те да. А часы — нет.

Настройщик слышит квартиру раньше, чем входит в нее.

Аркадий Львович поднялся на четвертый этаж дома на Шестой линии Васильевского, и уши сделали половину работы еще до звонка. Гулкий пролет. Чугунные перила, холодные под ладонью. Где-то капал кран — ровно, с интервалом в секунду, и звук был близок к до-диезу первой октавы; он отметил это машинально, как другие отмечают, что накрапывает.

Дверь открыл мужчина в вязаной кофте. Высокий, сутулый, лицо приветливое и стертое усталостью.

— Проходите, проходите. Жена так ждет, чтобы инструмент наконец зазвучал.

Жены не было.

Был кабинетный «Красный Октябрь», ухоженный, с протертой до блеска крышкой. И была тишина — плотная, стоячая, в которую никакая ждущая жена не помещалась. Аркадий Львович разложил на табурете ключ, войлочные клинья, камертон. Сел. Тронул ля первой октавы.

Дрянь.

Не просто расстроен — расстроен неправильно. За тридцать с лишним лет его руки перещупали, наверное, тысячу инструментов, и он знал, как рояль уплывает сам собой: лениво, равномерно, вся середина оседает вниз одинаково, будто устала держаться. Здесь было иначе. Три струны — ля, до, ми — сидели глубоко и плоско, спущенные нарочно и, судя по натяжению, недавно. Остальное держалось сносно.

— Супруга много играет?

— Ночами. Бессонница у нее. — Хозяин привалился плечом к косяку, руки в карманах. — Вы работайте, я не мешаю.

Аркадий Львович работал. И пока подтягивал колки, глаз — отдельный от рук, как у всех, кто зарабатывает пальцами, — ходил по комнате сам по себе. Тапок. Женский, войлочный, один, закатился под батарею носком к стене. На канте крышки лежала шпилька, а на шпильке остался волос. Темный, почти черный.

Он довел строй, взял аккорд. Рояль ответил чисто, и на секунду в мире стало меньше кривизны. Ради этой секунды он, в сущности, и жил. Собрал ключи, откланялся.

На лестнице кран все капал в свой до-диез.

Через две недели — тот же голос в телефонной трубке. Тот же рояль. И те же три струны — ля, до, ми — снова спущены, снова глубоко, будто их эти дни тянули вниз по чуть-чуть, аккуратно, каждый вечер понемногу.

Так не разлаживается инструмент. Так его разлаживает человек. Причем человек, который знает, что настройщик первым делом полезет именно сюда — в середину, к этим колкам.

Аркадий Львович склонился к деке. И у самой рамы, там, где палец сам ложится на штифт, торчал уголок бумаги. Сложенный вчетверо клочок нотной тетради. Он вытянул его двумя пальцами, не оглядываясь.

Карандаш, спешка, буквы валятся: «не верьте про веру».

Веру. С маленькой буквы. Веру — во что? Или Веру — кого?

— Все в порядке? — Хозяин теперь стоял ближе. От дальней комнаты тянуло сладким и клейким. Обойный клей. Свежий.

— В полном, — сказал Аркадий Львович и спрятал клочок в жилетный карман вместе с камертоном. — Еще квинту поправлю — и готово.

В прихожей, надевая калоши, он увидел на плечиках женское пальто. А под ним, на полу, еще одну шпильку. И волос на ней был другой. Светлый.

Две шпильки. Два цвета. Один тапок.

Дома он разложил на столе оба клочка — старый и новый — под лампой, и долго сидел, остывший чай отодвинув локтем. Настройщик привык доверять слуху, а слух говорил простую вещь: три струны спускают всегда одни и те же. Не абы какие. Именно те, к которым мастер тянется первыми. Это не бессонная жена мучает бедный инструмент. Это указатель. Стрелка. Смотри сюда, сюда, сюда.

Кто-то за фанерной стеной вычислил единственного чужого, кто регулярно входит в эти комнаты, наклоняется к самому нутру рояля и умеет читать то, что спрятано между колками. И оставлял ему записки в единственном месте, куда хозяин не догадается заглянуть, потому что хозяин не музыкант — он это по рукам понял еще в первый раз, по тому, как тот держался от клавиш подальше.

Третий вызов пришел скоро, слишком скоро для того, чтобы приличный рояль успел разладиться.

В этот раз хозяин не отходил ни на шаг. Стоял над душой, руки в карманах кофты, и карманы эти как-то нехорошо оттягивались. Из дальней комнаты уже не тянуло клеем — тянуло известкой, сухой, меловой, как из свежей штукатурки.

Аркадий Львович спустил и поднял, поднял и спустил, тянул время, шарил пальцами по раме. Нашел. Плотный комок, забитый глубоко, под самый штег. Он выковырял его, зажал в ладони и, не разгибаясь, продолжал крутить ключ, будто ничего.

— Красиво звучит, — сказал он ровно. — У вас редкий инструмент. Берегите.

— Берегу, — отозвался хозяин.

В парадной, под лампочкой, дрожащей на сквозняке, Аркадий Львович развернул бумагу. Тот же карандаш, но тверже, будто писавшая знала, что пишет в последний раз:

«меня зовут не вера. Веру он замуровал в маленькой комнате осенью. я жива пока играю. дом на шестой, кв. 12. умоляю. Лида».

Кран капал. До-диез. Ровно, с интервалом в секунду.

Аркадий Львович вышел на набережную, дошел до синей будки телефона-автомата, опустил две копейки и набрал ноль-два. Голос его не дрожал — он вообще редко дрожал, тем и был хорош. Продиктовал адрес. Квартиру. Имя.

Потом положил трубку и постоял, слушая, как за спиной шумит вечерняя Нева, ровно, без единой фальшивой ноты.

В квартире номер двенадцать милиция нашла женщину, которую больше года заставляли отзываться на чужое имя, готовить, молчать и не подходить к окну. Играть ей разрешали — единственная поблажка. Она и играла. Ночами. Спуская каждый вечер три струны ниже и ниже, пока настройщик не расслышит.

А за свежими обоями в маленькой комнате, под слоем меловой штукатурки, лежало то, что осталось от настоящей Веры.

Аркадий Львович потом еще лет десять ходил по чужим квартирам с ключом и камертоном. И всякий раз, садясь к незнакомому роялю, первым делом брал ля первой октавы и слушал — не спущено ли оно чуть глубже, чем положено. Так, на всякий случай. Мало ли кто ждет, чтобы его услышали.

На станции нас двое. Так положено — двое, не больше и не меньше, на краю света. Гидрометеостанция «Тоня-Сельга», Терский берег Белого моря, ни дороги, ни соседей — только мыс, вышка, домик да море, которое дышит подо льдом.

Я, Игнатьев, наблюдатель. Тридцать лет снимаю показания: температура, давление, ветер, влажность. Восемь сроков в сутки. Люди уходят, приходят, женятся, умирают — а я все пишу в журнал циферки. Профессия скучнее не придумаешь. Зато я научился одному: приборы не врут. Человек соврет и не покраснеет. А барограф — нет.

Напарника звали Слава. Молодой, второй сезон. Мы ладили — насколько можно ладить, когда вас двое на сорок километров пустоты и до весны.

В ночь на седьмое января он погиб.

Сорвался с ветровой вышки. Вышка у нас железная, метров двенадцать, наверху — датчики, флюгер, анемометр, чашки крутятся. Иногда нарастает лед, и тогда лезешь наверх сбивать — иначе показания врут. Слава полез ночью. Так я объяснил на большую землю, когда наконец пробилась связь. Полез сбивать лед, налетел шквал, порыв, обледенелые скобы — сорвался. Двенадцать метров на мерзлый камень.

Несчастный случай. Так и записали. Внезапный ветер.

Местных на берегу — три двора рыбацких, старики. Они, как узнали, закивали: Хозяйка. Хозяйка ветра. Она, мол, живет в море и не любит, когда ночью лезут в ее вышину, к самому ветру. Кто полез — того берет. И бабка Пелагея, что за морошкой всю жизнь ходит, крестилась и говорила: слыхала я в ту ночь, как выла. Над мысом выла.

Мистика. Хорошо для долгих вечеров.

Только вот беда. Я приборы читаю тридцать лет.

У нас на станции стоит барограф — такой прибор с самописцем: перо на рычаге, барабан с бумажной лентой, барабан крутит часовой механизм, сутки — оборот. Перо чертит линию давления, все время, само, без человека. И рядом — анеморумбограф, он так же пишет ветер: скорость, направление, порывы. Сплошная лента, непрерывно, круглые сутки. Их не обманешь. Они пишут, что есть, а не что тебе рассказали.

Утром, когда я снял Славу и уложил в холодной пристройке, я по привычке пошел менять ленты. Руки сами. И тут меня будто в грудь толкнуло.

Потому что лента анеморумбографа за ту ночь была — гладкая. Ровная линия. Ветер ноль-два метра в секунду. Штиль. Всю ночь до половины третьего — штиль. Ни порыва, ни шквала, ничего. И барограф стоял ровно: давление высокое, спокойное, ни малейшего провала — а перед настоящим шквалом давление всегда падает, всегда, это закон, воздух так устроен.

Шквал был. Но позже. Лента показывала: резкий ветер налетел в 03:10, до пятнадцати метров, с моря. Настоящий, злой, с падением давления. Вот его-то и слышала бабка Пелагея — «выла над мысом». В десять минут четвертого.

А Слава, судя по тому, как окоченело тело, упал около полуночи. За три часа до всякого ветра.

В полночь был штиль. В штиль с вышки не срывает.

Значит, ветер тут ни при чем. Значит, кто-то знал, что под утро придет шквал — а это знал только тот, кто, как и я, читает синоптические сводки, слушает по рации прогноз, понимает, что циклон с Баренцева на подходе к утру. И этот кто-то устроил так, чтобы Славину смерть списали на ветер, которого в час смерти еще не было.

Но нас же двое. Было двое. Слава — и я.

Вот теперь честно, про ложный след — потому что я сам сначала на него купился.

Бабка Пелагея. Точнее, не она, а внук ее, Мишка. Он в тот вечер приходил на станцию — правда приходил, я его в журнал даже занес, как положено: «17:40, посторонний». Приносил рыбу менять на солярку. Они со Славой при мне повздорили — из-за долга какого-то, Слава ему прошлым летом денег занял, Мишка не отдавал. Поцапались крепко. Мишка ушел злой, в сумерках. И когда я все сложил про штиль, первая мысль была: Мишка вернулся ночью и столкнул.

Но приборы и тут не дали соврать.

Буран замел все к утру, снег лег свежий. А следы вокруг вышки я разглядел еще до бурана, при фонаре, когда снимал тело. От домика к вышке и обратно — одна цепочка следов. Валенки. Мои валенки, мой размер, наш станционный склад — таких на берегу ни у кого. Мишка ходит в бахилах рыбацких, след другой, шире, с рубчиком. Его следов от дороги к вышке не было вовсе. Он ушел в 17:40 и не возвращался. А к вышке ночью ходил один человек в станционных валенках.

Я таких валенок держу две пары. Одни — мои. Вторые носил Слава.

Значит, Слава сам, ночью, в штиль, полез на вышку — или его туда привели. Один. И упал.

И вот тут у меня похолодело внутри так, как за тридцать лет не холодело ни от какого мороза. Потому что если Мишки не было, если ветра не было, если наверх шел только человек в наших валенках — то либо Слава полез сам и просто сорвался в штиль (а в штиль по сухим, необледенелым скобам не срываются молодые), либо…

Либо я чего-то не понимаю.

Я вернулся к лентам. Сел под лампой и читал их, как книгу, всю ночь. И нашел. Мелочь. Барабан барографа. Часовой механизм.

Накануне вечером кто-то переводил барабан. Сбил на срок. На ленте — крохотный скачок пера, вертикальная черточка, какая бывает, только когда рукой качнешь рычаг, снимая или ставя перо. Отметка стояла не там, где я делал свою вечернюю. Кто-то еще после меня подходил к прибору. Один раз. Зачем к барографу подходить ночью, если не собираешься потом ссылаться на погоду?

Слава. Он готовил себе алиби наоборот. Он знал прогноз — сам утром сводку принимал по рации, я слышал. Знал: под утро придет шквал. И задумал так обставить, чтобы вышло, будто он ночью, в бурю, героически полез сбивать лед и погиб. А погибнуть должен был не он.

Я. Игнатьев. Старый наблюдатель, которого он терпеть не мог, который сидел на месте начальника станции, куда Слава метил, — маленькая должностишка, а прибавка к сезонным, и жилье, и все то, из-за чего люди на краю света режут друг друга не хуже, чем в столице.

Он ждал меня наверху. В полночь окликнул: Игнатьич, лед на анемометре, глянь. Хотел, чтоб я полез первым. А сорвать собирался — под будущий шквал. Только ночь была темная, скобы во льду, и полез он сам, вперед, показать где, — и сорвался. Раньше времени. В штиль, который потом его же и выдал.

Хозяйка ветра, говорите. Никакой Хозяйки. Просто человек хотел выдать за ветер то, что задумал руками, — и не рассчитал одного. Что перо на барабане пишет правду, даже когда все спят. Даже когда врать больше некому.

Приехали за телом только через две недели, по льду, на вездеходе. Я отдал следователю обе ленты и журнал. Он долго вертел бумагу, не понимал. Потом понял.

А я все сижу на «Тоне-Сельге». Двое нас должно быть. Пока что — один. Снимаю показания, восемь сроков в сутки.

Барограф пишет. Ровно. Спокойно. Давление высокое.

К утру, правда, упадет. Идет с моря. Слышу.

В Феодосии осенью море дышит в город туманом. Соленым, липким, тяжелым — он наползает с рассветом, глотает набережную, и фонари висят в нем, как размытые желтки. К полудню туман отступает нехотя, оставляя на перилах, на скамейках, на лицах прохожих мелкую водяную пыль. Город в такие дни пахнет йодом, водорослями и старым камнем.

Ашот таксидермист. В городе его зовут «тот, кто делает зверей». Не совсем точно. Он их не делает — он их сохраняет. Останавливает. Берет то, что было живым, и удерживает на грани, между тем светом и этим, навсегда. Сорок лет проволоки, пакли, мышьякового мыла и стеклянных глаз, которые он подбирает по цвету дольше, чем иная невеста — платье.

В музей древностей его позвали из-за оленя.

Старое чучело благородного оленя, гордость краеведческого зала, стояло там с довоенных времен и наконец расклеилось: бок продавлен, шкура местами лопнула. Директор музея, суетливая женщина в очках на цепочке, водила Ашота по залам и без умолку говорила — говорила слишком много, как говорят люди, которым не по себе.

Потому что в музее случилось несчастье.

Неделю назад ночного сторожа, старика Пантелеича, нашли мертвым. У витрины со скифским золотом. Сердце, сказали. Возраст, испуг. А золото — три бляшки, гривна и знаменитая пектораль местной находки — из витрины исчезло. Стекло целое, замок целый, сигнализация та еще, довоенная, вечно капризная. Милиция развела руками: ни следа взлома.

И поползла легенда.

Орел. В том же зале, на подставке, расплатав крылья, стоял степной орел — огромный, темный, со стеклянными желтыми глазами. Старое чучело, злое. Пантелеич при жизни его боялся, крестился, проходя мимо, и клялся мужикам в чайной, что птица по ночам оживает: водит за ним глазами, поворачивает голову, следит. А теперь вот и договорился — нашли его под самым орлом, с лицом, перекошенным от ужаса. Значит, дух. Значит, страж кургана. Скифы, мол, свое золото зря не отдают.

Город эту версию проглотил с удовольствием. Люди любят, когда страшное объясняется потусторонним, — так спокойнее, чем думать, что зло ходит на двух ногах и здоровается с тобой за руку.

Ашот в оживающих орлов не верил. Ашот верил в проволоку и паклю.

Он склонился над оленем, ощупал прореху, повел носом — и первое, что кольнуло, был запах. Не тот. От старого чучела должно пахнуть пылью, нафталином, стародавним мышьяковым мылом, тем сухим музейным тленом, что копится десятилетиями. А от оленя тянуло другим: свежей выделкой, сыростью, клеем помоложе. Так пахнет работа, сделанная недавно. Месяц назад. Может, меньше.

Ашот перевернул чучело набок — оно оказалось тяжелее, чем положено. И увидел шов.

На брюхе, вдоль, шел шов. Аккуратный, но чужой — не той рукой, что собирала оленя полвека назад. Нитки новые, вощеные, стежок торопливый. Кто-то вспарывал этому оленю живот. И зашивал обратно. Недавно.

Сердце у Ашота застучало ровно и тяжело, как молоток по колку. Он знал этот прием. Знал с изнанки, как знают ремесло, а не сказку. Чучело — идеальный тайник. Внутри пусто, набивка да проволочный каркас; вспорол, вложил что нужно, зашил — и вещь стоит на виду, в зале, за стеклом, охраняемая государством. Кому придет в голову потрошить музейного оленя?

Он взял скальпель. Оглянулся — директриса щебетала в другом конце зала с реставратором, молодым парнем в белом халате, которого недавно прислали «из области». Ашот распустил несколько стежков и запустил пальцы в паклю.

Пальцы наткнулись на холодное.

Металл. Плоский, тяжелый, с рельефом. Он не стал вытаскивать — только нащупал край гривны и ощутил под подушечками чеканных грифонов. Скифское золото. Все три бляшки, гривна, пектораль — все было здесь, в брюхе оленя, аккуратно переложенное ватой, чтоб не звякнуло.

Вот тебе и дух кургана.

Ашот медленно вернул паклю на место, прикрыл распущенный шов и выпрямился. И только теперь, спиной, кожей, тем древним звериным чутьем, что живет под лопатками, он ощутил: на него смотрят.

Не орел. Орел стеклянными глазами смотрел в вечность.

Смотрел молодой реставратор. Из области. Тот, что стоял у витрины со скифским золотом в ту ночь по праву допуска. Тот, кто один в музее умел работать иглой и вощеной нитью не хуже самого Ашота. Он замер в трех шагах, с отверткой в руке, и лицо у него было спокойное, вежливое, пустое — и оттого страшное.

— Нашли что-то интересное? — спросил он тихо.

— Труху, — сказал Ашот, не моргнув. — Старье. Разваливается ваш олень. Тут работы на неделю. Инструмент из мастерской принести надо.

Он говорил спокойно, а в голове колотилось: сторож. Пантелеич не от призрака умер. Он застал этого парня ночью — за золотом, за оленем, за швом. Испугался живого человека, а не мертвой птицы. И сердце не выдержало. Может, ему помогли не выдержать — тихо, без следа, как умеют аккуратные люди. Как умеют те, у кого лицо гладкое, а глаза — стеклянные.

— Неделя, — повторил реставратор задумчиво. — Долго. А я думал, к пятнице управимся. У меня, знаете, командировка кончается. В пятницу оленя как раз должны... вывезти. На реставрацию. В область.

Вывезти. В пятницу. Оленя — с золотом в брюхе — за пределы музея, мимо милиции, законно, с накладной. И — ищи потом ветра.

Ашот все понял. И понял, что парень видит, что он понял.

Зал вдруг сделался очень тихим. Директриса ушла куда-то за колонны. Туман за окнами загустел, набережная растворилась, фонарь напротив висел желтым размытым пятном — в точности как стеклянный глаз орла.

— Мне тут отлучиться надо, — сказал Ашот буднично, вытирая руки о фартук. — За инструментом. Мастерская рядом, минут пять. — И, уже поворачиваясь, добавил, глядя парню прямо в его пустые глаза: — Оленя не трогайте до меня. Испортите — век не соберете. Тут аккуратность нужна. Вы человек молодой, торопливый, а зверь тонкую руку любит.

Он вышел не в мастерскую. Он вышел на почту и позвонил — не в местную милицию, где половина ходила к реставратору в друзья, а выше, в область, в тот отдел, что занимается расхищением из музеев. Сказал коротко и точно, как таксидермист: где, что, в чем, и главное — что в пятницу это «что» собираются вывезти в ящике с оленем.

Парня взяли в четверг вечером, когда он, не дождавшись пятницы, пришел в музей один, с саквояжем, распускать шов.

Золото вынули из оленя при понятых. Грифоны, потемневшие от вековой земли и недельной пакли, легли на стол, тускло блеснув в свете лампы.

Орла потом отдали Ашоту — подновить оперение. Он долго возился с ним в мастерской, чистил темные перья, поправил свернувшуюся набок голову. А стеклянные желтые глаза менять не стал.

Хорошие были глаза. Все видели.

Только сказать не могли.

Ночная аптека у минского вокзала пахнет валерьянкой, мокрым линолеумом и той особой казенной скукой, что копится к трем часам под лампами дневного света. Одна из ламп подмигивает — уже месяц. Механик обещал, механик не пришел. Галина Тарасовна привыкла. К подмигиванию, к скрипу вертушки на входе, к пьяненьким с перрона, что клянчат корвалол.

Она провизор. Сорок лет за этим окошком. И читает она не буквы на рецепте — она читает человека.

Потому что рецепт — он ведь как исповедь. По тому, что человек берет, видно все: что у него болит, чего он боится, кого любит и кого хоронит. Диабет, давление, бессонница, тихое женское горе, мужское похмелье. Галина за годы научилась ставить диагнозы быстрее иных врачей. Молча. Через маленькое стеклянное окошко.

Этот мужчина появился три недели назад.

Вежливый. Лет пятидесяти, в чистом плаще не по погоде — на улице еще тепло, октябрь стоял мягкий, а он в плаще, застегнутом на все пуговицы. Приходил всегда после полуночи, будто стеснялся дневного света. И всегда с бумажкой.

Список был написан не его рукой. Это Галина поняла сразу: почерк на бумажке — округлый, женский, с завитушками на «д» и «у», а сам мужчина расписывался в журнале учета коряво, по-мужски, вдавливая ручку. Список писал кто-то другой. Заботливый. Домашний.

— Жене, — говорил он тихо. — Сердце у нее. Совсем плохая стала.

И брал по списку: препарат для сердца — тот, что при верной дозе держит больной мотор в узде, а при неверной останавливает его насовсем. Плюс кое-что мочегонное. Плюс еще одно, от чего первое становится злее и коварнее.

Порознь — обычная сердечная аптечка любой старушки. Ничего особенного. Тысячи таких списков проходят через окошко.

Но Галина складывала.

Это у нее тоже профессиональное — складывать в уме. Не цену. Дозу. И вот когда она сложила все, что этот вежливый человек в застегнутом плаще уносил в дом каждую неделю, у нее под ребрами стало мерзко и холодно. Потому что сумма выходила не лечебная. Сумма выходила такая, при которой сердце не лечат. При которой его тихо, за недели, доводят до края — так, чтобы потом врач написал в справке простое, никого не удивляющее слово. Возраст. Сердце. Отмучилась, бедная.

Он травит жену.

Эта мысль встала перед Галиной так ясно, что она чуть не выронила упаковку. Вежливый убийца в плаще, каждую ночь, у ее окошка. И бумажка — женской рукой. Господи. Она сама, беспомощная старуха за стеклом, своими руками отпускает ему яд по граммам, по каплям, законно, с чеком.

Несколько ночей Галина не спала. Думала: заявить? А что заявишь — «мне кажется»? Кому какое дело до арифметики старой провизорши. Скажут: выжила из ума бабка, в каждом покупателе отравителя видит.

И все же она начала присматриваться. Как хищник, который выбрал жертву, — только наоборот, она высматривала хищника.

В ту ночь он пришел усталый. Сел на стул для посетителей — раньше не садился. Плащ на нем висел, будто он усох внутри. Лицо серое, под глазами набрякло.

— Тяжело вам, — сказала Галина сочувственно, отпуская очередной пакетик. — Совсем себя не жалеете. С такой-то больной.

— Да я и сам расклеился, — вздохнул он. — Глаза вот. Устают. Читать не могу — все расплывается. И, знаете... — он смущенно усмехнулся, — свет какой-то не такой стал. Желтый. Вон лампа ваша — вокруг нее будто ободок желтый. И на улице фонари в желтых кольцах. К окулисту, что ли, сходить.

Галина застыла.

Рука с пакетиком повисла в воздухе.

Желтый свет. Ободки вокруг фонарей. Все в желтых кольцах.

Она знала этот симптом. Знала его так, как знают старую формулу, вбитую в голову еще в институте, полвека назад. Когда того самого сердечного препарата в человеке становится слишком много, у него меняется зрение — мир заливает желтизной, вокруг источников света встают ореолы. Это не про глаза. Это про отравление. Классический, книжный признак.

Вот только желтый свет видел не тот, кто болен сердцем дома.

Желтый свет видел он. Мужчина в плаще. Тот, кто якобы носил лекарство больной жене.

И все перевернулось. Все встало с головы на ноги — так резко, что у Галины на секунду закружилось.

Он не травил. Травили — его.

Список женской рукой. Заботливый, домашний почерк с завитушками. «Купи, милый, мне для сердца, я сама-то до аптеки не дойду». И он, добрый дурак в застегнутом плаще, три недели покорно бегал по ночам за собственным ядом. Приносил домой. А дома ему это заваривали, капали в чай, растворяли в супе — и он пил, послушно, каждый день, глядя на любимую женщину сквозь нарастающую желтизну.

Жена не была больна. Больным делали его. Терпеливо, по граммам, тем самым способом, чтоб потом в справке — «сердце, возраст, отмучился».

Галина положила пакетик на прилавок. Медленно. И не отдала.

— Знаете что, — сказала она ровно, хотя внутри все дрожало. — Не берите вы сегодня это. И вообще пока не берите. А вот что: садитесь-ка, я вам чаю налью. Своего. И «скорую» вызову — глаза в желтых кольцах, это не к окулисту, милый мой. Это сердце. Только не жены вашей.

Он смотрел на нее, не понимая. А потом понял — не разумом еще, а раньше разума, тем местом под ребрами, где живет настоящий страх. Плечи у него опустились. Плащ обвис совсем.

— Она... сама список писала, — проговорил он тихо. — Всегда сама. Аккуратно так. Чтоб я ничего не перепутал.

— Аккуратно, — кивнула Галина. — Очень аккуратно. Пейте чай.

Вертушка на входе скрипнула — впустила холодный воздух с перрона. Лампа над окошком мигнула, обвела все вокруг мутным желтым кольцом. Только теперь это кольцо видели они оба.

Потом были врачи, была милиция, был анализ крови, который подтвердил простую страшную арифметику. Была женщина с округлым домашним почерком, которая приходила потом к аптеке — один раз, поздно, встать у стекла и молча посмотреть на Галину. Долго. Пристально. Пока Галина не сняла трубку внутреннего телефона. Тогда женщина ушла.

А мужчину выходили. Он заглянул однажды, уже без плаща, в обычном пиджаке, принес Галине банку меда — неловко, буркнул спасибо и сбежал, красный, как школьник.

Галина мед взяла. И, отпуская следующему бедолаге его валерьянку, по привычке сложила в уме дозу.

Безобидную. Ну и слава богу.

Кисловодск в конце октября пахнет прелой листвой и нарзаном — той самой железистой водой, от которой першит в горле, а на языке остается привкус ржавой ложки. Илья Гущин любил этот месяц. Курортники схлынули, платаны на бульваре стояли облезлые и стыдливые, будто их застали неодетыми, а в филармонии было тихо. По-настоящему тихо. Как в футляре, когда закроешь крышку.

Он настройщик. Тридцать один год у рояля — и никакой другой музыки в голове.

В тот вечер давали заезжего скрипача. Из тех, чье имя печатают крупным шрифтом, а под ним — мелким: «инструмент работы итальянского мастера, начало XVIII века». Илья пришел заранее: подстроить концертный «Стейнвей», который к сырости здешней относился нервно, как старый ревматик. Он ползал под крышкой, слушал, подтягивал колки, и уши его — эти два хитрых прибора, точнее любого тюнера, — работали сами по себе.

Скрипач репетировал за занавесом. Играл гаммы, потом кусок из Баха — лениво, вполсилы, для разогрева пальцев. И вот тут Илья замер.

Фа-диез.

На третьей струне, если ее взять определенным нажимом, скрипка давала призвук. Не ноту — а как бы двойника ноты, чуть в стороне, дребезжащего, воющего. Настройщики называют это волчьей квинтой, «волком». Дефект тела инструмента: где-то там, в древнем еловом нутре, живет своя частота, и она грызется с чистым тоном, как два кота на одном подоконнике. Хороший музыкант такую ноту обходит, огибает, прячет. Но она есть. Она всегда есть.

«Слышу тебя, зверя», — подумал Илья и почему-то улыбнулся.

Первое отделение прошло безупречно. Скрипач был из настоящих — обходил своего «волка» так, что зал ничего не заметил. Люди дышали в такт, кашлять стеснялись. В антракте Илья вышел покурить на служебное крыльцо, к платанам, и вдыхал этот горько-железный воздух курорта.

А потом наверху началось.

Крик. Топот. Кто-то по лестнице — вниз, через две ступени. Скрипач стоял в дверях гримерки белый, как своя манишка, и держал раскрытый футляр. Пустой. То есть не пустой — в нем лежала скрипка. Но не та.

— Подмена, — хрипел он. — Это не моя. Мою украли.

В футляре и правда покоилась скрипка. Обычная, фабричная, лаком поновее, звонкая пустышка — Илья это увидел, даже не беря ее в руки, по одному завитку. Такие делают тысячами. А та, старая, с теплым, дымным голосом и с «волком» на фа-диез, исчезла.

Второе отделение отменили. Приехала милиция. Приехал человек из страховой — сумма, на которую был застрахован инструмент, заставляла этого человека потеть даже в прохладном фойе. Он поминутно вытирал лоб платком и повторял: «Беспрецедентно, беспрецедентно».

Подозрение упало быстро и удобно.

Витек, гардеробщик. Мужичок лет пятидесяти, с руками в наколках — молодость, зона, дурная давняя история. Его видели у гримерок в антракте: он якобы носил чей-то забытый плащ. Милиция взяла Витька в оборот сразу, с азартом. Удобный человек. С прошлым. И запах гуталина от его ботинок кому-то показался подозрительным — будто это улика, а не просто аккуратность бедного человека.

Илья смотрел на все это и молчал. Он не любил лезть. Настройщик — профессия тихая, ты приходишь, чинишь чужой инструмент и уходишь, никем не замеченный. Но что-то в груди дернулось, как рыба на крючке. Витек не крал. Илья не знал еще почему, но знал — не он.

Скрипач тем временем слег. Нервное потрясение, сердце, то-се. Его отвезли долечиваться в санаторий «Красные камни» — тот, что лепится к скалам над городом, где по ночам так тихо, что слышно, как оседает туман. И надо же было так сложиться, что через три дня Илью вызвали именно туда: в тамошнем зимнем зале рассохлось старенькое пианино, «Красный Октябрь», и завклубом умоляла настроить его к вечеру самодеятельности.

Илья остался ночевать в санатории — обратный автобус ушел, а идти пешком по серпантину в темноте он не рискнул. Ему выделили комнатушку в служебном крыле. Узкая койка, графин, запах хлорки и старого дерева.

Он уже почти спал, когда услышал.

Сквозь стену. Тихо-тихо, пианиссимо, будто человек боялся собственных пальцев. Скрипка. Кто-то играл в соседнем крыле, для себя, в темноте. Простую мелодию, медленную. И на одной ноте —

Фа-диез.

Волк завыл.

Илья сел на койке. Сон слетел мгновенно, как сдернутая простыня. Он знал этот звук, как знают голос собственной матери. Тот самый дребезжащий двойник, та самая грызня в еловом нутре. Скрипка, которую украли на его глазах, была здесь. В трех метрах, за стеной, в руках человека, который якобы ее потерял.

Волчью квинту не подделаешь. Ее нельзя перенести на другой инструмент, как отпечаток пальца — на чужую руку. Это дефект тела, судьба конкретного куска дерева. Фабричная пустышка из футляра так не воет и завыть не может — у нее другое нутро, ровное, глупое, здоровое.

Значит, скрипку не крали. Значит, ее спрятали. А в футляр подложили дешевку — чтобы был состав «подмены», чтобы был вор, чтобы страховая выплатила ту самую беспрецедентную сумму. И удобный Витек с наколками годился на роль вора, как никто.

Музыка за стеной оборвалась. Половица скрипнула. Дверь Ильи вдруг показалась ужасно тонкой.

Он сидел не шевелясь. Минут пять. Или десять. Или три — кто в темноте считает.

Потом в коридоре зашаркали шаги, и в его дверь тихо постучали. Скрипач стоял на пороге в халате, с лицом больного человека, но глаза у него были совершенно здоровые. Внимательные. Он все понял — понял, что стены тонкие и что настройщик не спит.

— Не спится? — спросил он мягко. — И мне. Знаете, творческая натура. Зайдете, поговорим? У меня коньяк есть. Хороший. А то вы, я вижу, человек наблюдательный. Наблюдательным людям надо помогать. Материально.

В руке он держал не скрипку. В руке он держал плоский конверт.

— Я плохо слышу по ночам, — сказал Илья, не вставая. — Профессиональное. Уши устают.

— Вот и славно, — улыбнулся скрипач. — Пусть отдыхают.

Он ушел. А наутро Илья спустился в город и пошел не домой, а в гостиницу, где потел над бумагами человек из страховой.

— Не платите пока, — сказал Илья. — И вашего вора отпустите. Скрипка не украдена. Она в «Красных камнях», у хозяина под подушкой. Проверить просто: возьмите любого приличного скрипача, дайте ему то, что нашлось в футляре, и попросите взять фа-диез на третьей струне с сильным нажимом. Ничего не будет — чистая, пустая нота. А потом найдите настоящую и попросите то же самое. Она завоет. У нее «волк» на этой ноте. Всю жизнь был. Такое не сыграешь и не спрячешь — это как родинка. Подделать инструмент можно, а дефект — нет.

Человек из страховой перестал вытирать лоб.

Скрипку нашли в тот же день — под матрасом санаторной койки, завернутую в казенное полотенце. Экспертиза с настройщиком не спорила: приезжий мастер провел смычком, взял фа-диез — и зал заседания наполнился тихим, отвратительным воем волчьей квинты. Тем самым, который три ночи назад полз к Илье сквозь стену.

Витька отпустили. Он потом долго тряс Илье руку в гардеробе и все порывался вычистить ему ботинки — бесплатно, от души, гуталином, который у него всегда был при себе.

А Илья вернулся к своим роялям.

Он так и не взял конверт. И, честно говоря, ни разу об этом не пожалел — хотя коньяк, говорят, у скрипача был и вправду хороший.

Звонарь знает свою колокольню, как язык знает зубы.

Прохор служил при церкви в Спас-Погосте тридцать лет. Каждую балку помнил, каждую трещину в колоколах, каждый узел на веревках — сам вязал, сам смолил. И потому знал твердо, как «Отче наш»: сами колокола не звонят. Нет у железа своей воли. Есть рука, есть ветер, есть веревка. Больше ничего.

А они звонили.

Впервые — в октябре, в третью стражу, за полночь. Прохор проснулся в сторожке от короткого, дробного, будто испуганного звона. Малый подголосок — тот, что справа. Тилинь-тилинь — и тишина. Он выскочил в исподнем, задрав голову к черной звоннице. Никого. Пусто. Луна на щербатых куполах.

Наутро преставилась бабка Устинья с Заречной. Одна жила, тихо, во сне отошла. Сердце.

Через две недели — снова. Тот же час, тот же подголосок, тот же испуг в железе. И наутро — дед Кузьма, что бобылем вековал у околицы. Тоже один. Тоже во сне.

Деревня зашепталась. Колокол-де смерть чует, наперед ее отпевает. Старухи крестились на звонницу, обходили церковь по солнышку. Батюшка хмурился, служил молебен. А молодой участковый, что наезжал из района раз в месяц, только рукой махал: старики мрут, дело житейское, чего вам.

Прохор не крестился и не махал рукой.

Он полез на звонницу.

Ступени скрипели под валенками — сорок две, он их и в темноте считал. Наверху гулял ветер, звезды кололись ледяными искрами. Прохор зажег фонарь и начал смотреть. Медленно. По-хозяйски.

И увидел.

Веревка подголоска была потерта свежо — там, у языка, волокна светились новым, будто ее недавно и не раз дергали. А ниже, у самого края настила, к язычной петле был привязан еще один шнур. Тонкий, зеленый, рыбацкий. Он уходил вбок, к слуховому окну — к той резной решетке-голоснику, что глядела на глухую сторону, на овраг. Прохор высунулся: шнур сбегал по наружной стене вниз, в темноту, в бурьян.

Вот тебе и судьба.

Дерни снизу за такой шнур — и малый колокол коротко тилинькнет сам собою. А ты стой хоть посреди деревни, хоть у соседа на завалинке — и все тебя видят, и все скажут: не он, он тут был, при людях.

Прохор сел на балку и стал думать. Голова у него была неспешная, но верная.

Кто помер? Устинья, Кузьма, а до них по осени — еще бабка Дарья, он теперь вспомнил, тоже под этот звон. Все одинокие. Все — тихо, во сне. И все — вот что: аккурат перед пенсией или сразу после. Прохор это знал точно, потому что пенсию в Спас-Погост привозил один человек, обходил дворы с брезентовой сумкой, и старики его ждали как праздник. А после похорон родня из района всякий раз дивилась: где ж бабкины сбережения, под клеенкой всегда лежали, — а нету. Списывали на воров залетных.

Ворья в Спас-Погосте отродясь не водилось. А почтальон был. Гнат.

Прохор потрогал зеленый узел на язычной петле. И похолодел не от ветра.

Узел был морской. Хитрый, в две петли, затяжной. Так вяжут те, кто на флоте служил. А на флоте из всей деревни служил один Гнат — на Севере, срочную, все хвастал по пьяни морскими своими штуками.

Вот и складывалось. Гнат развозит пенсию — Гнат первым знает, у кого в избе завелись деньги и кто их стеречь остался один-одинешенек. Ночью он приходит тихо, делает свое черное дело — не грубо, аккуратно, вроде сердце у старика само стало, — а после дергает снизу за веревочку. И колокол пугливо звенит на всю округу. И наутро деревня уже сама все объясняет: колокол напророчил, судьба, чего тут копать. Никто и не копает. Гнат сам себе выдумал знамение и спрятался за ним, как за иконой.

Прохор шнур не тронул. Оставил как был. А сам стал ждать.

Ждать пришлось до пенсии. В ночь под нее Прохор не ушел в сторожку — залег наверху, на настиле, под самыми колоколами, укрывшись тулупом. Холод продирал до костей. Внизу спала деревня, редко брехали собаки.

За полночь скрипнуло. Не ступени — снаружи, у стены. Кто-то в бурьяне нащупывал шнур.

Прохор поднялся во весь рост. И вместо тоненького испуганного подголоска ударил обеими руками в большой колокол — в благовестник, в тот, что в двадцать пудов, что слыхать за три версты.

БОМ.

Звонница загудела, задрожала, ночь раскололась пополам. В избах вспыхнули окна. Загремели засовы, залаяло все разом, посыпался народ во двор — впервые за месяц не хоронить, а живьем, с фонарями.

А внизу, в бурьяне под слуховым окном, метнулась и запуталась в собственном зеленом шнуре темная фигура с брезентовой сумкой через плечо.

Гната взяли тут же, всей деревней, при свете и при свидетелях.

Потом приехали из района, подняли трех стариков, нашли, что искали, — и деньги по Гнатовым тайникам, и то, чем он «сердце» старикам останавливал. Участковый ходил смурной, все бормотал: как же так, под самым носом.

А Прохор наутро полез отвязывать зеленый шнур. Отвязал, смотал, спрятал в карман — вещдок. И постоял, глядя на язык малого подголоска.

Сами колокола не звонят, думал он. Нет у железа своей воли. А вот совесть — она, выходит, есть. Тридцать лет молчала, а как приспичило — заголосила. Пусть и чужой рукой. Пусть и за веревочку.

Замок рассказывает мастеру больше, чем хозяин.

Тимофей знал это двадцать лет. Личинка, штифты, задиры на ригеле — читаешь по ним, как по лицу: тут ковыряли гвоздем с пьяных глаз, тут заедало от сырости, тут дверью хлопали в сердцах. Замок не соврет. Люди врут. Железо — нет.

Заказ пришел через диспетчерскую, как всегда. Ниночка отбарабанила в трубку: Голубова, дом такой-то, клиент у подъезда, вскрыть дверь, бабушка ключи в больнице обронила.

Минск тех лет. Панельки, дворы в тополином пуху, белье на балконах. Вызовов таких — пруд пруди.

Клиент ждал внизу. Молодой, вежливый, курточка чистенькая, папочка под мышкой.

— Олег. Внук я. Бабулю с инфарктом увезли, а ключи при ней, в реанимацию не пускают. Вы уж помогите, а то квартира нараспашку считай.

Обычное дело.

Тимофей присел к двери. Замок — «Аблой», финский, надежный старик. Он вставил отмычку, качнул — и рука встала.

Царапины.

Свежие. На торце личинки тонкие блестящие задиры, каких от ключа не бывает. Так метит крючок, когда его гонят наугад по штифтам. Кто-то уже вскрывал этот замок. Недавно. Днями.

Тимофей поднял глаза. «Внук» улыбался. Ждал. Пахло от него чем-то — знакомым, серным, будто спичек нажег. Тимофей списал на свои сигареты и открыл дверь.

Внутри — обычная стариковская квартира. Ковер на стене, слоники на комоде, запах валокордина. Олег сунул хорошие деньги, еще и сверху накинул. Спасибо, мастер, выручил.

За месяц таких вызовов набралось четыре.

Разные адреса, разные «внуки» и «племянники» — но что-то их роднило, и Тимофей не сразу понял что. Все к одиноким. Все «в больнице», «на даче у своих», «увезли». И везде на личинке свежие задиры. Всегда кто-то был там до него.

И этот запах.

Сернистый, тухловатый, как от несвежего яйца. Он тянулся за клиентами шлейфом, и Тимофей все винил табак — пока в четвертый раз не бросил курить за неделю до вызова. А запах никуда не делся.

Он его знал, этот запах. Одорант. Отдушку, что пускают в бытовой газ, чтоб утечку носом ловить. Так пахнет от того, кто целыми днями лазает по газовым стоякам.

Тимофей похолодел прямо на лестнице.

Сперва он подумал на Ниночку. Все ж звонки через нее шли — сидит, диспетчер, наводит. Подкатил, поговорил ласково, будто по делу. Ниночка глаза круглые: да ты что, дядь Тимофей, мне просто заявку дают, адрес да имя, и все. А заявки эти... она пролистала журнал... заявки-то на тебя лично. Клиент прямо просит: пришлите Тимофея Петровича, того, что на Аблоях спец.

Вот тебе и на. Его знают по имени. Его выбирают.

В ту ночь он не спал. Складывал. Свежие царапины — значит, дверь уже открывали, до него. Значит, он открывает уже открытое. Зачем? А затем, что сосед на площадке видит казенный уазик с надписью, видит мастера в спецовке, берет квитанцию. Все чинно. Родственник законно открыл бабушкину дверь, вон и слесаря вызвал. Кто ж на такое подумает плохо.

Он, Тимофей, был не взломщиком. Он был ширмой.

А одинокие старики? Их выбирали не наугад. Кто-то знал наперед, у кого пусто в квартире, кого свезли в больницу, кто один как перст. Кто ходит по всем квартирам подряд, по всем стоякам, знает каждого жильца в лицо и по счетчику видит, где месяцами не жгут газ?

На пятый вызов Тимофей приехал за полчаса до срока. Встал за трансформаторной будкой и ждал.

И дождался. Из подъезда вышел его вежливый «Олег» — только теперь в синей форменной куртке, с сумкой через плечо и планшеткой. «Горгаз». Контролер. Обходчик, что снимает показания по всему кварталу.

Тут все и сошлось. Он читает счетчики — и читает по ним жизни. Пустая квартира. Больница. Одинокая старуха с пенсией под клеенкой. Он вскрывает сам, тихо, потом зовет слесаря для вида — и уходит чистым.

Олег обернулся. И увидел Тимофея.

Улыбка сползла с лица медленно, как масло с горячего ножа.

Вечером он пришел к мастерской. Тимофей уже звонил в милицию, но те, как водится, тянули. За стеклянной дверью в тамбуре качнулась синяя куртка. Планшетки при нем не было. Было что-то другое, тяжелое, оттягивающее карман.

— Открой, мастер, — сказали из-за двери спокойно. — Поговорим.

Тимофей усмехнулся. Про запертые двери он знал все. Он дернул массивную стальную створку тамбура — свою, поставленную на совесть, — и вбил в личинку сломанный обломок отмычки, заклинил намертво. Теперь эту дверь не открыл бы и он сам. И уж точно не открыл бы обходчик с крючком в кармане: снаружи он мог только царапать. А царапины Тимофей научился читать давно.

Олег бил в стекло минут пять. Или десять. Кто считал. Потом во двор въехал, наконец, милицейский газик.

Потом было следствие, суд, четырнадцать эпизодов и три покойные старухи, которых он уже не звал слесаря открывать. Тимофей на суде сказал только про царапины. Про свежие блестящие задиры на торце личинки, которых от ключа не бывает.

Замок ведь не врет. Это Тимофей понял еще двадцать лет назад. А теперь понял и то, что иногда он еще и предупреждает — тихо, царапиной, если умеешь слушать.

Настройщик слышит комнату раньше, чем успевает ее разглядеть.

Лев поднялся на третий этаж дома на Комсомольской — довоенного, немецкого, с лепниной, объеденной семьюдесятью здешними зимами, — и еще на площадке понял: тут давно не играют. Откуда понял? Да ниоткуда. Просто пахло. Воском, пылью и той стоялой сладостью, что заводится в комнатах, куда неделями не заглядывает форточка.

Вдова открыла сразу. Будто стояла под дверью и ждала.

— За инструментом? — Голос сухой, ровный. — Продаем. Проходите. Тапочки вон.

Женщина была аккуратна до скрипа. Волосок к волоску, камея у горла, губы — в ниточку. Квартира под стать: салфетки, фикус, фотографии в рамочках по стенам. С них глядел седой представительный мужчина. Где за кафедрой, где с указкой, где за роялем — руки на клавишах, голова чуть набок.

— Муж, — сказала она, поймав его взгляд. — Заслуженный работник культуры. Сорок лет по классу фортепиано. Каждый вечер садился и играл. Шопен, все больше Шопен. Три недели как схоронила.

— Соболезную.

— Полез лампочку менять. С табуретки. Сердце, говорят врачи, а тут высота — упал неудачно... — Она махнула рукой, будто отгоняя муху. — В его-то годы на табуретку. Говорила ведь.

Рояль стоял у окна. «Grotrian-Steinweg», брауншвейгская работа, черный лак в паутинке трещин. Старик, но красавец.

Лев поднял крышку — и первое, что увидел, была пыль.

Не та, что оседает за неделю. Толстая, войлочная, ровным серым снегом на струнах, на деке, на демпферах. А на закрытой крышке клавиатуры — след. Круглый, четкий: тут долго стояло что-то. Ваза. Или банка. Мокрое донце оставило кольцо, кольцо высохло и въелось в лак.

На крышку играющего рояля банку не ставят. На крышку играющего рояля вообще ничего не ставят.

— Вы говорите, каждый вечер?

— Каждый божий. До самого... — Она поджала губы. — А что?

— Ничего. Работаю.

Он откинул фальшклавиатуру. Провел камертоном. Взял «ля» первой октавы.

Фальшь.

Не живая фальшь, что уводит инструмент на четверть тона за сезон отопления. Рояль сидел глубоко, ровно, безнадежно ниже — так плывет строй, когда до колков год никто не дотрагивался. Полтона вниз, вся машина разом, как усталый старик, что осел в кресле и уже не встанет.

Год. Может, больше.

Лев еще ничего не думал — он просто знал руками. Тридцать лет он слушал эти черные ящики, и они ему не врали ни разу. Врали хозяева. Ящики — нет.

Он снял штапики, заглянул под клавиши, к молоточкам.

И вот тут по хребту прошел холодок — тот самый, что заводится под ребрами раньше всякой мысли.

Молоточки были съедены.

Моль. Войлок на них висел клочьями, проеденный, свалявшийся; кое-где голое дерево торчало наружу, как кость из-под содранной кожи. Такое не делается за три недели. И за три месяца не делается. Моль заводится в тишине, в покое, в инструменте, которого месяцами не касается ни рука, ни воздух. Играющий рояль моль не жрет — его трясет, продувает, тревожит каждый вечер. А этот стоял. Мертвый задолго до хозяина.

Лев опустил крышку. Тихо.

— Что-то не так? — спросила вдова. Слишком ровно спросила.

— Строй ушел сильно. Реставрация выйдет дорого. — Он говорил, а сам смотрел на фотографию, где старик за клавишами. Руки. Голова набок. — А последнее время он тоже... вот так, каждый вечер?

— Я же сказала. — В голосе щелкнуло железо. — До последнего дня.

Лев обещал прикинуть смету и вышел. Во дворе закурил, хотя бросил три года как.

Что-то не сходилось. И это что-то было размером с рояль.

На площадке снизу его окликнули. Сосед — сухонький, в трениках, глаза воспаленные, злые.

— Продает, что ль? Слава те. Хоть тишина настанет. Он же, покойник, долбил — сил нет. Я в стенку стучу, а он громче.

— Громко играл?

— Как зверь! Участковый ко мне ходил, вынюхивал, будто это я старика... а чего я? Я жаловался законно. В домоуправление писал.

— И давно писали?

Сосед сморщился, вспоминая.

— Да год почти. С зимы прошлой. А потом перестал он играть, тихо стало. Ну я и жалобы забросил. Чего зря бумагу марать.

Вот оно. Год назад рояль замолчал — и жалобы кончились ровно тогда же. Сосед этого не понимал. Лев понял.

Следователь Гронский был Льву знаком лет пятнадцать — сам когда-то заказывал ему настройку старенькой «Красной Октябри» для дочки. Выслушал, повертел карандаш.

— Пыль, моль, строй уплыл. И что мне с твоей молью в протокол?

— То, что он не играл минимум год. А она клянется — каждый вечер, до самой смерти. Зачем врать про такую мелочь?

— Затем, — медленно сказал Гронский, — что если он не играл год, то, может, и не мог. А если не мог играть — значит, и на табуретку за лампочкой не лез.

Подняли поликлинику. Инсульт. Полтора года назад, обширный, правая сторона отнялась начисто. Мужчина не то что на табуретку — ложку не держал. Лежал. Все это время лежал, а бойкая аккуратная вдова получала за ним уход, пенсию по инвалидности и оформляла на себя ту самую немецкую квартиру — а квартиры в тех домах уже тогда шли в цену.

Живого, здорового, играющего Шопен по вечерам мужа она придумала целиком. Придумала, чтобы объяснить, как немощный старик оказался у подножия табуретки с проломленной головой. Убери выдумку — и остается человек, который сам туда лечь не мог. Его положили.

Она созналась на третьем допросе. Ровно, без слез, губы в ниточку.

Лев на суд не пошел. Он в тот день настраивал детскую «Тюмень» в музыкалке — маленькая девочка тыкала одним пальцем в «до», серьезная, сосредоточенная. Инструмент отзывался чисто.

Молоточки не умеют играть Шопена. Но врать они тоже не умеют. И в этом, если подумать, все их несчастье — и все их достоинство.

Нос не обманешь дважды. Один раз — пожалуйста: насморк собьет, коньяк с утра, чужой одеколон в трамвае. Но одну и ту же ноту, снова и снова, нос не пропустит и не соврет. Лев Сергеевич знал это тверже таблицы умножения. Тридцать лет на симферопольской парфюмерной фабрике, «золотой нос», как звали его девчонки из лаборатории, — он различал бергамот от петитгрейна с закрытыми глазами и, кажется, во сне.

Вилла стояла над Ялтой, на склоне, где кипарисы держат небо, как гвардейцы. Дом старый, еще дореволюционной кладки, с облупленными колоннами и террасой, глядящей в море. Внизу — огни, канатка, гомон набережной. Здесь — тишина. Гулкая, влажная, пахнущая нагретым за день камнем и морской солью.

— Про этот дом знаете? — спросил новый владелец, молодой, в дорогих часах, с глазами, которые все считают. — Тут актриса жила. Немого еще кино, потом звук. Красавица. Умерла тут в шестьдесят каком-то, прямо в спальне. И вот люди говорят — по ночам духами тянет. Ее. Призрак ходит. Романтика, туристов не отгонишь. Я хочу для музея восстановить тот аромат. По описаниям, по осколкам. Чтоб флакон стоял и пах — как она. Возьметесь?

— Романтика, — повторил Лев Сергеевич без выражения. Он призракам не верил. Он верил молекулам.

Его провели по дому. Пахло, как во всех старых домах у моря: сыростью, мышами, пылью, воском старой мебели. Тлен — тонкий, ровный, честный запах уходящего времени. И вдруг, на повороте коридора к бывшей спальне, он остановился как вкопанный.

Стоп.

Потянуло духами.

Настоящими, сложными, живыми. Он втянул воздух — раз, другой, разбирая на слои, как разбирают аккорд: сверху — альдегиды, холодные, металлические, как первый вздох дорогой парфюмерии тридцатых-сороковых. Под ними — ирис, пудра, теплая замша. Хвост — что-то амбровое, животное. Букет был старый. Из той самой эпохи. Актрисин, если угодно.

И был бы призрак, если бы не одно.

Поверх всего, тонюсеньким, почти неуловимым волоском, тянуло свежестью. Не старой — новой. Молекула, которую он знал наперечет, потому что сам с ней работал в лаборатории: «морская», озоновая нота, синтетика, что запахла в парфюмерии... да лет пятнадцать как, не раньше. Ее физически не могло быть в шестидесятые. Ее тогда еще не изобрели.

Призрак пах современностью.

Лев Сергеевич медленно пошел на запах — как идут на звук, как шел бы настройщик на фальшивую ноту. Коридор, поворот, дверь в чулан под лестницей, заставленный рухлядью. И оттуда, из-за штабеля картин в рамах, тянуло сильнее всего. Духами. И еще — теплым. Живым теплом, каким пахнет только что оставленная постель.

— А тут что? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Хлам, — пожал плечами хозяин. — Не разбирал еще. Дом-то с торгов взял, как есть, с барахлом. Прежние наследники судились лет двадцать, потом плюнули, продали.

Двадцать лет судились. За дом с призраком, куда никто не заходит по ночам.

Лев Сергеевич присел у штабеля, будто разглядывая раму. И увидел то, что видит только тренированный глаз, ищущий не глазами, а носом: тонкий слой пыли на всем — и чистую, протертую дорожку на полу за картинами. Тропку. Кто-то ходил тут. Часто. Свежо.

А на краю, у самой стены, стояло блюдце. С молоком. Не скисшим — свежим.

И по этой чистой тропке из темноты вышел кот. Серый, худой, домашний, ничуть не призрачный — потерся о ногу парфюмера и мурлыкнул.

Призраки котов не кормят.

Лев Сергеевич выпрямился. В голове складывалось — быстро, четко, по нотам. Аромат-призрак, которым «пахнет по ночам». Старый букет — настоящий, флакон той эпохи и вправду где-то тут. Но освеженный, поднятый, разбавленный новой синтетикой — кем-то, кто духи любит и в них разбирается. Кем-то, кто живет за этой стеной. Кормит кота. Ходит по ночам, оставляя шлейф, который суеверные приняли за привидение — и потому боялись сюда соваться. Двадцать лет боялись. Двадцать лет тяжбы, пока в доме, в его недрах, кто-то тихо жил, храня его для себя.

— Скажите, — Лев Сергеевич говорил ровно, разглядывая блюдце, — а прежние-то наследники. Все объявились? Все до одного?

Хозяин наморщил лоб.

— Да черт их... Была там внучка ее, актрисина. Пропала где-то в девяностые, объявили без вести. Из-за нее, говорят, и суд тянулся — доля-то мертвая, ни поделить, ни продать. Потом уж мертвой признали, тогда и сбыли.

Пропала. Признали мертвой. А дом, где по ночам ходит бабушкин призрак в бабушкиных духах, никто не решался обыскать.

За стеной чулана скрипнуло. Тихо. Как половица под осторожной ногой.

Лев Сергеевич и хозяин замерли. Кот навострил уши и посмотрел на стену — туда, в темноту, за штабель, где обшивка, если приглядеться, отходила ровным, слишком ровным прямоугольником. Дверцей.

— Там кто-то есть, — очень тихо сказал парфюмер. — Живой. И он нас слышит.

Он шагнул и потянул на себя раму. За ней открылась узкая, как гроб, каморка — старая гардеробная, забытая на планах. Матрас. Свечной огарок. Стопки книг. Флакон духов на табурете — настоящий, тридцатых годов, граненый, и рядом пузырьки поновее, самодельная смесь. А в углу, вжавшись в стену, сидела женщина. Немолодая, седая, в чужой, не по размеру, шали. Глаза — актрисины, те самые, что смотрели с портрета в гостиной. Внучка. Живая. Все двадцать лет.

— Не гоните, — прошептала она. И заплакала — не от страха, от усталости. — Это мой дом. Я здесь родилась. Я только... я не хотела. Пусть думали, что призрак. Так спокойнее. Никто не лезет.

Лев Сергеевич снял шляпу. Постоял. Мистики в этом доме не оказалось ни на грош — только пожилая женщина, которая пряталась от людей и судов за легендой, что сама же и подкармливала каплей духов на ночь.

— А флакон, — сказал он наконец, потому что не знал, что еще сказать. — Бабушкин. Настоящий. Я его вам восстановлю. Точь-в-точь. Без этой... новой ноты. Она вас и выдала, знаете. Одна молекула. Которой в ее время еще не было на свете.

Он вышел на террасу. Внизу дышала огнями Ялта, тянуло с моря солью и водорослями, и где-то за спиной, в доме, впервые за двадцать лет зажгли настоящий, не призрачный свет. Кот сидел на перилах и умывался. Лев Сергеевич достал платок, поднес к лицу, вдохнул — привычка. Море. Камень. И тончайшим волоском — те самые старые духи, что теперь уже никого не пугали.

Ампулу видно по свету. Хороший провизор всегда несет ее к лампе прежде, чем взять деньги: стекло должно молчать, без пузырька, без волоска трещины, раствор — быть прозрачен, как совесть. Вера Антоновна так делала двадцать лет, и рука сама тянулась к свету, даже когда голова уже спала.

Минск. Дождь. Дежурная аптека номер семь на Партизанском, ночное окошко с толстым стеклом и лоточком под ним — суешь рецепт, забираешь пакетик, все через щель, лиц почти не видно. Половина третьего. За окном — желтые лужи, троллейбусные провода, ни души.

Постучали. Тихо, костяшкой.

Человек в сером плаще. Лица толком не разглядеть — капюшон, воротник. Голос вежливый, тусклый:

— Добрый вечер. По рецепту.

В лоточек лег бланк. Морфин, ампулы, доза высокая, но не запредельная. Розовый бланк формы для наркотических, все как надо: печать, подпись, число. Почерк она узнала сразу — доктор Гронский, участковый с их же микрорайона. Аккуратист, каких мало; буковки ровные, будто по линейке, «т» с длинной перекладиной. Больная — Зубрицкая А. П., адрес на Ангарской. Онкология, надо думать. Морфин таким выписывают, чтоб не мучились.

Вера отпустила. Взяла бланк на хранение — наркотику положен строгий учет, — и внесла в журнал: дата, препарат, количество, номер рецепта, врач. Рука сделала это сама. Профессия. От нее, как и от бессонницы, уже не денешься никуда.

Человек в плаще растворился в дожде.

Он приходил еще. Через неделю. Потом снова — дней через десять. Всякий раз ночью, всякий раз к лоточку, всякий раз почерк Гронского, длинная перекладина у «т». Больные разные. Зубрицкая с Ангарской. Потом Ковалева с Плеханова. Потом какая-то Штык с Долгобродской. Все — женщины. Все — в годах. Все — морфин, пантопон, что-нибудь тяжелое.

Сначала Вера не думала ничего. Мало ли в районе стариков, мало ли рака. Дождь, ночь, чужая беда — что тут думать.

А потом что-то в ней зацепилось. Как зацепляется ноготь за заусенец.

Зубрицкая. Она же брала лекарства для Зубрицкой в начале месяца. А в середине — соседка Зубрицкой, помнится, приходила за валерьянкой и, всхлипывая, рассказывала девчонкам в первую смену, что бабку схоронили, тихо померла во сне, царствие небесное. Схоронили. А рецепт на морфин для покойницы выписан позавчерашним числом.

Вот тут под ребрами и екнуло — гадко, холодно, как проглоченная льдинка.

Вера подняла журнал. Свой, аптечный, тот самый строгий учет, который все ведут для галочки, а она — всерьез, потому что двадцать лет и потому что иначе не умеет. Выписала в столбик: фамилия, дата отпуска, дата, что стояла на бланке. И стала звонить. Не в милицию — рано. По-бабьи, по-соседски: подруга в поликлинике на регистратуре, знакомая из ЖЭСа, тетка со скорой.

Картина складывалась. Медленно, по кусочку, как мозаика, которую собираешь с изнанки.

Зубрицкая — умерла. Ковалева — умерла. Штык — при смерти, лежит одна, дети в России. Все одинокие. Все — с квартирами в приличных домах, кооперативных, в центре. И у всех, у всех троих, доктор Гронский был лечащим. Ходил на дом. Милейший человек, говорили про него в поликлинике, святой, по ночам к старушкам ездит, не гнушается. Другой бы плюнул, а этот — с чемоданчиком, с уколом, посидит, поговорит.

Посидит. Поговорит. Уколет.

Вера смотрела на свой столбик и не хотела верить. Она искала другого виноватого — того, в плаще. Ясно же: аферист, крадет бланки у доброго доктора, скупает наркоту, толкает на рынке, а старухи тут ни при чем, совпадение. Так удобнее думать. Так спится крепче.

Но цифры не спали.

Бланки были подлинные. Печать — не поддельная, она бы отличила, руку набила на фальшивках еще в девяностые. Подпись живая, нажим родной, та самая перекладина. Никто не крал у Гронского рецепты. Он сам их выписывал — на живых еще, а получал лекарство человек в плаще уже после. Иногда — до. Дозы, которые она отпускала честному человеку в сером, шли не на рынок. Они шли в вену старухам, что доверяли доброму доктору больше, чем родне.

А человек в плаще... Вера прикрыла глаза и вспомнила походку. Аккуратную. Мелкий, ровный шаг. И то, как ложился бланк в лоточек — буковками к ней, ровнехонько, будто по линейке. Как перекладина у «т».

Это был он сам. Гронский. Приходил в чужом плаще, в капюшоне, к ночному окошку, где лиц не видно, — за товаром, что сам себе и выписал.

Вера сняла телефонную трубку в четвертом часу утра. И в ту же минуту в толстое стекло постучали. Костяшкой. Тихо.

Серый плащ.

— Добрый вечер, — тускло сказал голос. — Я тут... журнал у вас. Учета. Хотел уточнить по прошлому рецепту, доктор просил сверить. Пустите на минутку? Служебное.

Ночью. За журналом. Чтобы сверить.

Вера положила ладонь на аппарат, где на том конце уже сонно отозвался дежурный.

— Журнал не выдается, — сказала она в стекло, ровно, как ампулу к свету поднося. — И на минутку не пущу. Ночь. Одна. Не положено. — И тише, в трубку: — Партизанский, семь. Аптека. Тут человек... по поводу тех смертей на Ангарской и Плеханова. Приезжайте. Быстро.

За стеклом замерли. Долго. Капюшон медленно поднялся, и она наконец увидела глаза — обыкновенные, усталые, добрые докторские глаза, каких боишься теперь больше всего на свете.

— Зря вы это, — сказал Гронский. Совсем без злости. — Я ведь им хорошо делал. Тихо. Не больно.

И ушел в дождь. Не побежал — пошел, мелким ровным шагом. Далеко не ушел: у поворота на Плеханова его взяли те, кого она вызвала.

Потом было следствие, эксгумации, слово «милосердие», которое прокурор выговаривал с отвращением. А зацепка так и осталась одна, аптечная, скучная: строгий журнал учета, куда двадцать лет подряд женщина у ночного окошка записывала каждую ампулу — дату, дозу, руку. Ампулу ведь видно по свету. И человека, если хорошенько поднести к лампе, — тоже.

Ля берется первой — всегда. Сорок лет Аркадий Ильич начинал работу именно с нее: вилку камертона к зубам, костяшкой пальца по колену, и вот он, чистый звон, к которому потом подтягиваешь весь остальной инструмент, все двести с лишним струн. Привычка. От такой не избавишься, как от седины.

Квартира была на Провиантской, третий этаж, окна во двор-колодец. Пахло пылью и — почему-то — яблоками. Хотя стоял ноябрь, и никаких яблок он не увидел ни на подоконнике, ни в вазе. Странно; но провизоры вон тоже говорят, что нос иногда врет от усталости. Аркадий Ильич списал на усталость.

— Вот, — сказала хозяйка и кивнула на рояль так, будто показывала на что-то неприличное. — Продаем. Хочу, чтоб звучал прилично для покупателя.

Женщина лет сорока пяти. Кофта не по погоде теплая, домашняя, застегнута под горло. Глаза сухие, но с исподу красные, как бывает у тех, кто плачет ночью, а днем держится. Вдова. Он это понял раньше, чем она сказала.

А дом он знал. Настраивал здесь «Красный Октябрь» лет восемь назад — сам инструмент, черный, старый, с латунными подсвечниками, которые никто уже не снимает. Тогда над душой стоял хозяин, Ветлицкий. Крупный, шумный, пах хорошим табаком и почему-то тревогой. Требовал одного:

— Ля. Четыреста тридцать пять. Не сорок. Тридцать пять.

— Так стандарт нынче сорок, — попробовал возразить Аркадий Ильич.

— Мне плевать на ваш стандарт. Сорок я слышу как крик. А тридцать пять — чтобы дышало.

Чудак был. Но клиент, и платил без разговоров.

Теперь чудака не стало. Вдова рассказала — коротко, отвернувшись к окну, — что месяц назад муж ушел на лед. На Волгу, к тому самому месту у Затона, где мужики сверлят лунки чуть не в октябре, дурни. Лед молодой. Провалился. Тела не нашли — течение под Саратовом злое, унесло. Похоронили пустой гроб. Точнее, не хоронили; отпели заочно.

— Соболезную, — сказал он. И сел за инструмент.

Поднял крышку. Провел рукой по клавишам — не играя, просто здороваясь, как всегда. И взял ля.

Стоп.

Он взял ля второй октавы и замер с прижатой клавишей, слушая, как гаснет звук в комнате с задернутыми шторами. Четыреста тридцать пять. Ровно. Чисто. Не поплывшее, не осевшее — свежее.

Рояль расстраивается сам собой. От сырости, от батарей, от того, что дерево живет и дышит. За восемь лет без ухода инструмент уполз бы вниз на добрую четверть тона, а то и больше — особенно тут, в колодце, где то топят, то нет. А этот стоял как влитой. На тридцати пяти. Кто-то настраивал его. Недавно. Недели три-четыре назад, не раньше.

— У вас настройщик был? До меня? — спросил он как можно ровнее.

— Нет. Восемь лет никого. Муж не пускал чужих к инструменту. Да и не играл почти.

Вот тебе и раз.

Аркадий Ильич наклонился к молоточкам — якобы проверить фетр. И увидел. Не все стерто ровно, как бывает от возраста; нет — на десятке молоточков подушечки промяты свежими бороздками. Промяты недавно и не абы как. Одни и те же ноты, снова и снова: до-диез, соль-диез, фа. Ноктюрн. Он сорок лет по этим бороздкам читает, как другие по нотной строке, — кто-то играл здесь одну и ту же вещь, каждый день, вечерами, еще вчера, может, еще позавчера.

На пюпитре стояли ноты. Шопен, потрепанный сборник. Раскрыт. И карандашом на полях — аппликатура, цифры пальцев, твердым таким наклонным почерком. Он этот почерк уже видел. Восемь лет назад Ветлицкий этой же рукой выписывал ему квитанцию.

На краю деки лежал метроном. Стрелка стояла на шестидесяти трех. Кто-то ставил его — и не откручивал.

А в пепельнице на трюмо — окурок. Один. «Прима» без фильтра, крепкая дрянь, какую нынче и не сыщешь. Он помнил: Ветлицкий дымил именно ею, прямо над клавишами, стряхивая пепел в такую же тяжелую пепельницу.

— Курите? — спросил Аркадий Ильич.

— Что вы. В жизни не брала в рот, — вдова поморщилась. — Это... старое. Не убрала еще. Руки не доходят.

Старое. Окурок, от которого еще тянуло свежей горечью.

Вот тут-то мерзкий холодок и пролез под ребра. Не от страха еще — от понимания, которое подступало, как вода к сапогу.

Он стал думать, как думают в его ремесле — от звука к причине. Кто мог настроить инструмент на тридцать пять? Не она — она и клавиш-то боится, вон как смотрит. Настройщика не было. Значит, тот, кто умеет и кому это важно. А важно это было одному человеку на свете. Ровно одному.

Любовник, мелькнуло. Учитель музыки, кто-нибудь. Ну да — играет тут по вечерам, курит чужую «Приму», вдова прикрывает. Складно. Слишком складно, и главное — не сходится. Чужой человек настроил бы на сорок, по привычке, по стандарту, как настраивают все и всюду. На тридцать пять тянет только тот, для кого сорок — крик. Один-единственный маньяк во всем Саратове.

— А на Волге, — сказал он тихо, — где полынья была. Место людное?

— Затон. Глухо там. Он один любил ходить.

Один ходил. Один провалился. Один свидетель — никто. Тело — не нашли.

Лед как алиби. Красиво.

В прихожей щелкнул замок.

Аркадий Ильич не обернулся. Просто взял ля еще раз и держал клавишу, слушая, как за спиной входят — тяжело, по-хозяйски, шаркая знакомой шаркающей походкой. Пахнуло табаком и морозом.

— Настя, ты чего чужих... — и осеклось.

Вдова стала белее своей кофты.

Аркадий Ильич медленно снял руку с клавиатуры. Повернулся. В дверях стоял Ветлицкий. Похудевший, обросший, в чужой какой-то куртке, но он, он — живой, с той же тревогой в глазах, только теперь эта тревога смотрела прямо на настройщика.

— Здравствуйте, — сказал Аркадий Ильич. И сам удивился, до чего спокойно вышло. — Инструмент в порядке. Тридцать пять держит. Вы хорошо за ним смотрите. Лучше, чем за собой.

Минуту стояла тишина. Или две. Кто считал.

— Сколько? — глухо спросил Ветлицкий.

— За настройку? Нисколько. Тут работы нет. — Аркадий Ильич защелкнул футляр с камертоном. — А за молчание я не беру. Не тот товар.

Он шел к двери, и колени у него подрагивали — годы, страх, черт разберет. Уже на пороге обернулся:

— Только знаете... человек может исчезнуть. Гроб пустой закопать. Фамилию сменить. А ухо — нет. Ухо себе не подделаешь. Вы бы, батенька, перестроили его на сорок. Как у всех. Чтоб не выдавал.

Внизу, во дворе-колодце, уже горел единственный фонарь, и снег шел косо, лениво. Аркадий Ильич постоял, поднял воротник. Достал из кармана камертон, стукнул по ладони — привычка. Ля. Четыреста сорок. Чистое, стандартное, как у всех честных людей.

В отделении на Кутякова его выслушали не сразу. Страховая контора, впрочем, слушала внимательнее: полтора миллиона за утонувшего кормильца — деньги, за которыми приходят с вопросами. Приходили. Долго. А зацепка была одна, дурацкая, музыкантская: инструмент, настроенный на полтона ниже мертвецом, который слишком любил, чтобы все дышало.