Язык колокола

Звонарь знает свою колокольню, как язык знает зубы.

Прохор служил при церкви в Спас-Погосте тридцать лет. Каждую балку помнил, каждую трещину в колоколах, каждый узел на веревках — сам вязал, сам смолил. И потому знал твердо, как «Отче наш»: сами колокола не звонят. Нет у железа своей воли. Есть рука, есть ветер, есть веревка. Больше ничего.

А они звонили.

Впервые — в октябре, в третью стражу, за полночь. Прохор проснулся в сторожке от короткого, дробного, будто испуганного звона. Малый подголосок — тот, что справа. Тилинь-тилинь — и тишина. Он выскочил в исподнем, задрав голову к черной звоннице. Никого. Пусто. Луна на щербатых куполах.

Наутро преставилась бабка Устинья с Заречной. Одна жила, тихо, во сне отошла. Сердце.

Через две недели — снова. Тот же час, тот же подголосок, тот же испуг в железе. И наутро — дед Кузьма, что бобылем вековал у околицы. Тоже один. Тоже во сне.

Деревня зашепталась. Колокол-де смерть чует, наперед ее отпевает. Старухи крестились на звонницу, обходили церковь по солнышку. Батюшка хмурился, служил молебен. А молодой участковый, что наезжал из района раз в месяц, только рукой махал: старики мрут, дело житейское, чего вам.

Прохор не крестился и не махал рукой.

Он полез на звонницу.

Ступени скрипели под валенками — сорок две, он их и в темноте считал. Наверху гулял ветер, звезды кололись ледяными искрами. Прохор зажег фонарь и начал смотреть. Медленно. По-хозяйски.

И увидел.

Веревка подголоска была потерта свежо — там, у языка, волокна светились новым, будто ее недавно и не раз дергали. А ниже, у самого края настила, к язычной петле был привязан еще один шнур. Тонкий, зеленый, рыбацкий. Он уходил вбок, к слуховому окну — к той резной решетке-голоснику, что глядела на глухую сторону, на овраг. Прохор высунулся: шнур сбегал по наружной стене вниз, в темноту, в бурьян.

Вот тебе и судьба.

Дерни снизу за такой шнур — и малый колокол коротко тилинькнет сам собою. А ты стой хоть посреди деревни, хоть у соседа на завалинке — и все тебя видят, и все скажут: не он, он тут был, при людях.

Прохор сел на балку и стал думать. Голова у него была неспешная, но верная.

Кто помер? Устинья, Кузьма, а до них по осени — еще бабка Дарья, он теперь вспомнил, тоже под этот звон. Все одинокие. Все — тихо, во сне. И все — вот что: аккурат перед пенсией или сразу после. Прохор это знал точно, потому что пенсию в Спас-Погост привозил один человек, обходил дворы с брезентовой сумкой, и старики его ждали как праздник. А после похорон родня из района всякий раз дивилась: где ж бабкины сбережения, под клеенкой всегда лежали, — а нету. Списывали на воров залетных.

Ворья в Спас-Погосте отродясь не водилось. А почтальон был. Гнат.

Прохор потрогал зеленый узел на язычной петле. И похолодел не от ветра.

Узел был морской. Хитрый, в две петли, затяжной. Так вяжут те, кто на флоте служил. А на флоте из всей деревни служил один Гнат — на Севере, срочную, все хвастал по пьяни морскими своими штуками.

Вот и складывалось. Гнат развозит пенсию — Гнат первым знает, у кого в избе завелись деньги и кто их стеречь остался один-одинешенек. Ночью он приходит тихо, делает свое черное дело — не грубо, аккуратно, вроде сердце у старика само стало, — а после дергает снизу за веревочку. И колокол пугливо звенит на всю округу. И наутро деревня уже сама все объясняет: колокол напророчил, судьба, чего тут копать. Никто и не копает. Гнат сам себе выдумал знамение и спрятался за ним, как за иконой.

Прохор шнур не тронул. Оставил как был. А сам стал ждать.

Ждать пришлось до пенсии. В ночь под нее Прохор не ушел в сторожку — залег наверху, на настиле, под самыми колоколами, укрывшись тулупом. Холод продирал до костей. Внизу спала деревня, редко брехали собаки.

За полночь скрипнуло. Не ступени — снаружи, у стены. Кто-то в бурьяне нащупывал шнур.

Прохор поднялся во весь рост. И вместо тоненького испуганного подголоска ударил обеими руками в большой колокол — в благовестник, в тот, что в двадцать пудов, что слыхать за три версты.

БОМ.

Звонница загудела, задрожала, ночь раскололась пополам. В избах вспыхнули окна. Загремели засовы, залаяло все разом, посыпался народ во двор — впервые за месяц не хоронить, а живьем, с фонарями.

А внизу, в бурьяне под слуховым окном, метнулась и запуталась в собственном зеленом шнуре темная фигура с брезентовой сумкой через плечо.

Гната взяли тут же, всей деревней, при свете и при свидетелях.

Потом приехали из района, подняли трех стариков, нашли, что искали, — и деньги по Гнатовым тайникам, и то, чем он «сердце» старикам останавливал. Участковый ходил смурной, все бормотал: как же так, под самым носом.

А Прохор наутро полез отвязывать зеленый шнур. Отвязал, смотал, спрятал в карман — вещдок. И постоял, глядя на язык малого подголоска.

Сами колокола не звонят, думал он. Нет у железа своей воли. А вот совесть — она, выходит, есть. Тридцать лет молчала, а как приспичило — заголосила. Пусть и чужой рукой. Пусть и за веревочку.