Барограф молчал

На станции нас двое. Так положено — двое, не больше и не меньше, на краю света. Гидрометеостанция «Тоня-Сельга», Терский берег Белого моря, ни дороги, ни соседей — только мыс, вышка, домик да море, которое дышит подо льдом.

Я, Игнатьев, наблюдатель. Тридцать лет снимаю показания: температура, давление, ветер, влажность. Восемь сроков в сутки. Люди уходят, приходят, женятся, умирают — а я все пишу в журнал циферки. Профессия скучнее не придумаешь. Зато я научился одному: приборы не врут. Человек соврет и не покраснеет. А барограф — нет.

Напарника звали Слава. Молодой, второй сезон. Мы ладили — насколько можно ладить, когда вас двое на сорок километров пустоты и до весны.

В ночь на седьмое января он погиб.

Сорвался с ветровой вышки. Вышка у нас железная, метров двенадцать, наверху — датчики, флюгер, анемометр, чашки крутятся. Иногда нарастает лед, и тогда лезешь наверх сбивать — иначе показания врут. Слава полез ночью. Так я объяснил на большую землю, когда наконец пробилась связь. Полез сбивать лед, налетел шквал, порыв, обледенелые скобы — сорвался. Двенадцать метров на мерзлый камень.

Несчастный случай. Так и записали. Внезапный ветер.

Местных на берегу — три двора рыбацких, старики. Они, как узнали, закивали: Хозяйка. Хозяйка ветра. Она, мол, живет в море и не любит, когда ночью лезут в ее вышину, к самому ветру. Кто полез — того берет. И бабка Пелагея, что за морошкой всю жизнь ходит, крестилась и говорила: слыхала я в ту ночь, как выла. Над мысом выла.

Мистика. Хорошо для долгих вечеров.

Только вот беда. Я приборы читаю тридцать лет.

У нас на станции стоит барограф — такой прибор с самописцем: перо на рычаге, барабан с бумажной лентой, барабан крутит часовой механизм, сутки — оборот. Перо чертит линию давления, все время, само, без человека. И рядом — анеморумбограф, он так же пишет ветер: скорость, направление, порывы. Сплошная лента, непрерывно, круглые сутки. Их не обманешь. Они пишут, что есть, а не что тебе рассказали.

Утром, когда я снял Славу и уложил в холодной пристройке, я по привычке пошел менять ленты. Руки сами. И тут меня будто в грудь толкнуло.

Потому что лента анеморумбографа за ту ночь была — гладкая. Ровная линия. Ветер ноль-два метра в секунду. Штиль. Всю ночь до половины третьего — штиль. Ни порыва, ни шквала, ничего. И барограф стоял ровно: давление высокое, спокойное, ни малейшего провала — а перед настоящим шквалом давление всегда падает, всегда, это закон, воздух так устроен.

Шквал был. Но позже. Лента показывала: резкий ветер налетел в 03:10, до пятнадцати метров, с моря. Настоящий, злой, с падением давления. Вот его-то и слышала бабка Пелагея — «выла над мысом». В десять минут четвертого.

А Слава, судя по тому, как окоченело тело, упал около полуночи. За три часа до всякого ветра.

В полночь был штиль. В штиль с вышки не срывает.

Значит, ветер тут ни при чем. Значит, кто-то знал, что под утро придет шквал — а это знал только тот, кто, как и я, читает синоптические сводки, слушает по рации прогноз, понимает, что циклон с Баренцева на подходе к утру. И этот кто-то устроил так, чтобы Славину смерть списали на ветер, которого в час смерти еще не было.

Но нас же двое. Было двое. Слава — и я.

Вот теперь честно, про ложный след — потому что я сам сначала на него купился.

Бабка Пелагея. Точнее, не она, а внук ее, Мишка. Он в тот вечер приходил на станцию — правда приходил, я его в журнал даже занес, как положено: «17:40, посторонний». Приносил рыбу менять на солярку. Они со Славой при мне повздорили — из-за долга какого-то, Слава ему прошлым летом денег занял, Мишка не отдавал. Поцапались крепко. Мишка ушел злой, в сумерках. И когда я все сложил про штиль, первая мысль была: Мишка вернулся ночью и столкнул.

Но приборы и тут не дали соврать.

Буран замел все к утру, снег лег свежий. А следы вокруг вышки я разглядел еще до бурана, при фонаре, когда снимал тело. От домика к вышке и обратно — одна цепочка следов. Валенки. Мои валенки, мой размер, наш станционный склад — таких на берегу ни у кого. Мишка ходит в бахилах рыбацких, след другой, шире, с рубчиком. Его следов от дороги к вышке не было вовсе. Он ушел в 17:40 и не возвращался. А к вышке ночью ходил один человек в станционных валенках.

Я таких валенок держу две пары. Одни — мои. Вторые носил Слава.

Значит, Слава сам, ночью, в штиль, полез на вышку — или его туда привели. Один. И упал.

И вот тут у меня похолодело внутри так, как за тридцать лет не холодело ни от какого мороза. Потому что если Мишки не было, если ветра не было, если наверх шел только человек в наших валенках — то либо Слава полез сам и просто сорвался в штиль (а в штиль по сухим, необледенелым скобам не срываются молодые), либо…

Либо я чего-то не понимаю.

Я вернулся к лентам. Сел под лампой и читал их, как книгу, всю ночь. И нашел. Мелочь. Барабан барографа. Часовой механизм.

Накануне вечером кто-то переводил барабан. Сбил на срок. На ленте — крохотный скачок пера, вертикальная черточка, какая бывает, только когда рукой качнешь рычаг, снимая или ставя перо. Отметка стояла не там, где я делал свою вечернюю. Кто-то еще после меня подходил к прибору. Один раз. Зачем к барографу подходить ночью, если не собираешься потом ссылаться на погоду?

Слава. Он готовил себе алиби наоборот. Он знал прогноз — сам утром сводку принимал по рации, я слышал. Знал: под утро придет шквал. И задумал так обставить, чтобы вышло, будто он ночью, в бурю, героически полез сбивать лед и погиб. А погибнуть должен был не он.

Я. Игнатьев. Старый наблюдатель, которого он терпеть не мог, который сидел на месте начальника станции, куда Слава метил, — маленькая должностишка, а прибавка к сезонным, и жилье, и все то, из-за чего люди на краю света режут друг друга не хуже, чем в столице.

Он ждал меня наверху. В полночь окликнул: Игнатьич, лед на анемометре, глянь. Хотел, чтоб я полез первым. А сорвать собирался — под будущий шквал. Только ночь была темная, скобы во льду, и полез он сам, вперед, показать где, — и сорвался. Раньше времени. В штиль, который потом его же и выдал.

Хозяйка ветра, говорите. Никакой Хозяйки. Просто человек хотел выдать за ветер то, что задумал руками, — и не рассчитал одного. Что перо на барабане пишет правду, даже когда все спят. Даже когда врать больше некому.

Приехали за телом только через две недели, по льду, на вездеходе. Я отдал следователю обе ленты и журнал. Он долго вертел бумагу, не понимал. Потом понял.

А я все сижу на «Тоне-Сельге». Двое нас должно быть. Пока что — один. Снимаю показания, восемь сроков в сутки.

Барограф пишет. Ровно. Спокойно. Давление высокое.

К утру, правда, упадет. Идет с моря. Слышу.