Волчья квинта

Кисловодск в конце октября пахнет прелой листвой и нарзаном — той самой железистой водой, от которой першит в горле, а на языке остается привкус ржавой ложки. Илья Гущин любил этот месяц. Курортники схлынули, платаны на бульваре стояли облезлые и стыдливые, будто их застали неодетыми, а в филармонии было тихо. По-настоящему тихо. Как в футляре, когда закроешь крышку.

Он настройщик. Тридцать один год у рояля — и никакой другой музыки в голове.

В тот вечер давали заезжего скрипача. Из тех, чье имя печатают крупным шрифтом, а под ним — мелким: «инструмент работы итальянского мастера, начало XVIII века». Илья пришел заранее: подстроить концертный «Стейнвей», который к сырости здешней относился нервно, как старый ревматик. Он ползал под крышкой, слушал, подтягивал колки, и уши его — эти два хитрых прибора, точнее любого тюнера, — работали сами по себе.

Скрипач репетировал за занавесом. Играл гаммы, потом кусок из Баха — лениво, вполсилы, для разогрева пальцев. И вот тут Илья замер.

Фа-диез.

На третьей струне, если ее взять определенным нажимом, скрипка давала призвук. Не ноту — а как бы двойника ноты, чуть в стороне, дребезжащего, воющего. Настройщики называют это волчьей квинтой, «волком». Дефект тела инструмента: где-то там, в древнем еловом нутре, живет своя частота, и она грызется с чистым тоном, как два кота на одном подоконнике. Хороший музыкант такую ноту обходит, огибает, прячет. Но она есть. Она всегда есть.

«Слышу тебя, зверя», — подумал Илья и почему-то улыбнулся.

Первое отделение прошло безупречно. Скрипач был из настоящих — обходил своего «волка» так, что зал ничего не заметил. Люди дышали в такт, кашлять стеснялись. В антракте Илья вышел покурить на служебное крыльцо, к платанам, и вдыхал этот горько-железный воздух курорта.

А потом наверху началось.

Крик. Топот. Кто-то по лестнице — вниз, через две ступени. Скрипач стоял в дверях гримерки белый, как своя манишка, и держал раскрытый футляр. Пустой. То есть не пустой — в нем лежала скрипка. Но не та.

— Подмена, — хрипел он. — Это не моя. Мою украли.

В футляре и правда покоилась скрипка. Обычная, фабричная, лаком поновее, звонкая пустышка — Илья это увидел, даже не беря ее в руки, по одному завитку. Такие делают тысячами. А та, старая, с теплым, дымным голосом и с «волком» на фа-диез, исчезла.

Второе отделение отменили. Приехала милиция. Приехал человек из страховой — сумма, на которую был застрахован инструмент, заставляла этого человека потеть даже в прохладном фойе. Он поминутно вытирал лоб платком и повторял: «Беспрецедентно, беспрецедентно».

Подозрение упало быстро и удобно.

Витек, гардеробщик. Мужичок лет пятидесяти, с руками в наколках — молодость, зона, дурная давняя история. Его видели у гримерок в антракте: он якобы носил чей-то забытый плащ. Милиция взяла Витька в оборот сразу, с азартом. Удобный человек. С прошлым. И запах гуталина от его ботинок кому-то показался подозрительным — будто это улика, а не просто аккуратность бедного человека.

Илья смотрел на все это и молчал. Он не любил лезть. Настройщик — профессия тихая, ты приходишь, чинишь чужой инструмент и уходишь, никем не замеченный. Но что-то в груди дернулось, как рыба на крючке. Витек не крал. Илья не знал еще почему, но знал — не он.

Скрипач тем временем слег. Нервное потрясение, сердце, то-се. Его отвезли долечиваться в санаторий «Красные камни» — тот, что лепится к скалам над городом, где по ночам так тихо, что слышно, как оседает туман. И надо же было так сложиться, что через три дня Илью вызвали именно туда: в тамошнем зимнем зале рассохлось старенькое пианино, «Красный Октябрь», и завклубом умоляла настроить его к вечеру самодеятельности.

Илья остался ночевать в санатории — обратный автобус ушел, а идти пешком по серпантину в темноте он не рискнул. Ему выделили комнатушку в служебном крыле. Узкая койка, графин, запах хлорки и старого дерева.

Он уже почти спал, когда услышал.

Сквозь стену. Тихо-тихо, пианиссимо, будто человек боялся собственных пальцев. Скрипка. Кто-то играл в соседнем крыле, для себя, в темноте. Простую мелодию, медленную. И на одной ноте —

Фа-диез.

Волк завыл.

Илья сел на койке. Сон слетел мгновенно, как сдернутая простыня. Он знал этот звук, как знают голос собственной матери. Тот самый дребезжащий двойник, та самая грызня в еловом нутре. Скрипка, которую украли на его глазах, была здесь. В трех метрах, за стеной, в руках человека, который якобы ее потерял.

Волчью квинту не подделаешь. Ее нельзя перенести на другой инструмент, как отпечаток пальца — на чужую руку. Это дефект тела, судьба конкретного куска дерева. Фабричная пустышка из футляра так не воет и завыть не может — у нее другое нутро, ровное, глупое, здоровое.

Значит, скрипку не крали. Значит, ее спрятали. А в футляр подложили дешевку — чтобы был состав «подмены», чтобы был вор, чтобы страховая выплатила ту самую беспрецедентную сумму. И удобный Витек с наколками годился на роль вора, как никто.

Музыка за стеной оборвалась. Половица скрипнула. Дверь Ильи вдруг показалась ужасно тонкой.

Он сидел не шевелясь. Минут пять. Или десять. Или три — кто в темноте считает.

Потом в коридоре зашаркали шаги, и в его дверь тихо постучали. Скрипач стоял на пороге в халате, с лицом больного человека, но глаза у него были совершенно здоровые. Внимательные. Он все понял — понял, что стены тонкие и что настройщик не спит.

— Не спится? — спросил он мягко. — И мне. Знаете, творческая натура. Зайдете, поговорим? У меня коньяк есть. Хороший. А то вы, я вижу, человек наблюдательный. Наблюдательным людям надо помогать. Материально.

В руке он держал не скрипку. В руке он держал плоский конверт.

— Я плохо слышу по ночам, — сказал Илья, не вставая. — Профессиональное. Уши устают.

— Вот и славно, — улыбнулся скрипач. — Пусть отдыхают.

Он ушел. А наутро Илья спустился в город и пошел не домой, а в гостиницу, где потел над бумагами человек из страховой.

— Не платите пока, — сказал Илья. — И вашего вора отпустите. Скрипка не украдена. Она в «Красных камнях», у хозяина под подушкой. Проверить просто: возьмите любого приличного скрипача, дайте ему то, что нашлось в футляре, и попросите взять фа-диез на третьей струне с сильным нажимом. Ничего не будет — чистая, пустая нота. А потом найдите настоящую и попросите то же самое. Она завоет. У нее «волк» на этой ноте. Всю жизнь был. Такое не сыграешь и не спрячешь — это как родинка. Подделать инструмент можно, а дефект — нет.

Человек из страховой перестал вытирать лоб.

Скрипку нашли в тот же день — под матрасом санаторной койки, завернутую в казенное полотенце. Экспертиза с настройщиком не спорила: приезжий мастер провел смычком, взял фа-диез — и зал заседания наполнился тихим, отвратительным воем волчьей квинты. Тем самым, который три ночи назад полз к Илье сквозь стену.

Витька отпустили. Он потом долго тряс Илье руку в гардеробе и все порывался вычистить ему ботинки — бесплатно, от души, гуталином, который у него всегда был при себе.

А Илья вернулся к своим роялям.

Он так и не взял конверт. И, честно говоря, ни разу об этом не пожалел — хотя коньяк, говорят, у скрипача был и вправду хороший.