Лента контента

Шлагбаум придумала не я.

Идея, как все великое в нашем доме, родилась в чате — где-то между объявлением о найденной детской варежке и вечной жалобой на курьера, который швыряет пловы под чужие двери и уходит, не оглянувшись. «Товарищи, ставим шлагбаум, — написала Раиса Марковна из двенадцатой. — Достали чужие машины. С каждой квартиры по восемьсот». И весь дом — все сто сорок квартир — дружно наставил сердечек и ладошек.

А я, дура немолодая, вызвалась собирать.

Не из тщеславия, нет. Просто сижу на пенсии, время у меня разлитое, как чай по клеенке, — везде и никуда. Ну и подумала: хоть какая польза людям. Взяла тетрадку в клеточку, разлиновала: квартира, фамилия, галочка. Красиво. По-бухгалтерски.

И пошло.

Деньги, скажу я вам, люди отдают удивительно. Один — с размаху, будто от сердца отрывает последнее, хотя у него джип во дворе размером с автобус. Другая — по монетке высыпает, из кошелечка, и все вздыхает, вздыхает, будто я у нее не восемьсот, а внука забираю. Но отдают. Все отдают. За две недели я обошла сто тридцать девять квартир. Сто тридцать девять галочек. Ровный, красивый строй.

И одна пустая клеточка.

Квартира семнадцать. Некто Горелов П. С.

Первый раз он мне не открыл. Второй раз — сказал через дверь, спокойно так, без злобы: «Спасибо, мне не надо». И все. Как будто я ему пиццу предлагала.

Вот тут во мне что-то и завелось. Не злость даже — а вроде зуда. Знаете, как заусенец: и не болит, а покоя нет, все его языком трогаешь.

Я про этого Горелова стала думать. По ночам. Придумала его себе целиком, до последней пуговицы. Виделся он мне толстым, богатым, наглым; сидит, поди, в своей семнадцатой на кожаном диване, ест что-нибудь заграничное и посмеивается над всем домом. Над Раисой Марковной. Надо мной. Над моей тетрадкой в клеточку.

В чате я про него, конечно, доложила. Аккуратно, без фамилии — я женщина воспитанная. «К сожалению, — написала, — не все жильцы понимают общее дело». И дом заклокотал. «Кто?!» «Назовите!» «Из-за одного жмота все страдаем!» Раиса Марковна предложила такому «на всякий случай пропуск не давать». Кто-то — «пусть под дождем стоит, раз ему двор не двор». Я читала это все и, каюсь, теплела. Приятно, когда весь дом на твоей стороне против одного человека, которого ты и в глаза-то не видела.

А потом пошла в семнадцатую в третий раз. С характером.

Открыл старик.

Маленький, сухонький, в свитере, из-под которого торчит несвежий воротничок рубашки. За спиной у него — коридорчик, а в коридорчике на газетке миски. Штук пять. И коты. Один серый глядит на меня из-под вешалки желтыми фонарями, другой — толстый, рыжий — прямо на пороге разлегся, хвостом по полу метет.

— Вы за шлагбаумом? — говорит. Не сердито. Устало.

Я рот раскрыла — а слова мои заготовленные, гневные, все куда-то попадали.

— Машины у меня нет, милая, — говорит Горелов П. С. — И не было отродясь. Я пешком хожу. Мне этот ваш шлагбаум… ну куда мне через него ходить? Я под ним и так пройду, я узкий.

И засмеялся. Тихонько. А потом полез в карман, в этот свой обвисший карман, и достает — сложенные вчетверо восемьсот рублей. Мятые. Теплые, наверное, от кармана.

— Возьмите, — говорит. — Только вы там, в телефоне-то, про меня больше не пишите. А то мне соседка снизу уже не кланяется. Я, — говорит, — не жадный. Я непонятливый. Мне бы котов докормить, а тут вы с воротами.

Взяла я эти восемьсот. И такая мне тоска сделалась под ребрами — холодная, мокрая, как та газетка с мисками. Стою на пороге, а внутри все опустилось. Победила. Сто сорок галочек. Полный, красивый строй.

Шлагбаум поставили в октябре.

Красивый. Полосатый. С брелоком.

И вот теперь каждое утро я на своей «Солярис» стою перед этим шлагбаумом в очереди из четырех машин. Брелок то ловит, то не ловит; впереди дама из тридцатой машет им, как веером, и ничего; сзади сигналят; охранник в будке разводит руками. Стоим. Пять минут. Или десять. Или три — кто их считает, эти минуты, на морозе.

А мимо, сбоку, под опущенной полосатой рукой шлагбаума — легко так, бочком, узенький — проходит Горелов П. С. В своем свитере. Котов кормить.

Пройдет. Обернется. И мне — кивнет.

Вежливо.

В краеведческий музей города Н. я попал не по своей охоте. Жена.

У жены имелась теория, что человек, который двадцать лет ходит с завода домой одной дорогой, понемногу зарастает мхом. Мох полагалось счищать культурой. Билет стоил сорок копеек, с экскурсией — полтинник. Мы взяли с экскурсией. За гривенник, сказала жена, грех не послушать умного человека.

Умного человека звали, если верить картонке на груди, Феофан Игнатьевич. Был он мал ростом, суетлив и глядел на нас так, будто мы приехали не медведя чучельного смотреть, а лично его, Феофана Игнатьевича, поздравить с юбилеем.

— Товарищи! — сказал он и всплеснул руками. — Прошу.

Нас было семеро. Две дамы, толстый гражданин в кепке, парочка молодых, я и жена. Повел он нас мимо чучела медведя, мимо портрета купца Брюханова, мимо самопрялки — и заговорил.

Говорил гладко. Слишком гладко, я бы сказал. Как вода из крана.

Первой не выдержала дама в берете.

— Скажите, а медведь этот — наших лесов?

— В тысяча восемьсот девяносто третьем году, — с восторгом отвечал Феофан Игнатьевич, — купец второй гильдии Брюханов пожертвовал на богадельню четыре тысячи рублей и две коровы.

Дама открыла рот. Потом закрыла. Медведь и Брюханов с коровами как-то в голове у нее не сошлись, но человек говорил уверенно, и она решила, что сама чего-то недопоняла. Так бывает.

Пошли дальше.

— А вот скажите, — встрял толстый в кепке, тыча в желтые кости под стеклом, — мамонту-то сколько годочков?

— Лен, — нежно сказал Феофан Игнатьевич, — в нашем уезде сеяли исстари. Волокно длинное, крепкое, на ярмарке в Нижнем брали нарасхват.

Тут я насторожился.

Понимаете, братцы, я человек скучный. Бухгалтер. У меня в голове все раскладывается по клеточкам, и когда клеточка пустая — я маюсь. А тут пустых клеточек набралось уже две. Медведь ушел к Брюханову. Мамонт — ко льну. Что-то в этой конторе не сходилось, и мне позарез надо было свести баланс.

Я стал слушать не что он говорит, а когда.

И — свел.

Феофан Игнатьевич, голубчик, отвечал не на тот вопрос. Он отвечал на предыдущий. Всегда. С опозданием ровно на один шаг, как хромой в строю.

Спросили про медведя — он выдал ответ, приготовленный для двери. Спросили про мамонта — получили медведя. То есть Брюханова. Все ответы были правильные, отменные ответы — просто каждый доставался не тому, кто спрашивал, а тому, кто спрашивал перед ним.

Я, признаться, чуть не заплясал.

— Позвольте, — говорю, и голос у меня, чувствую, торжественный, как у прокурора. — Разрешите вопрос.

— Прошу, — сияет он.

— Какая площадь этого зала?

— Мамонт, — прочувственно сказал Феофан Игнатьевич, — был найден при рытье колодца в деревне Гнилицы крестьянином Пахомовым. Возраст — приблизительно десять тысяч лет.

Вот! Ответ на мамонта! С опозданием на три вопроса, аккурат в мои руки. Баланс сошелся. Дебет с кредитом обнялись и заплакали.

Я обернулся к группе, как фокусник, который сейчас вынет из шляпы живого зайца.

— Товарищи, — шепчу. — Он отстает на один вопрос. Хотите про медведя — спросите про что попало, а медведя выдадут следующему. Ясно?

Толстый в кепке посмотрел на меня как на помешанного. Но дама в берете — та поняла. У дам с этим быстрее.

— Проверим, — говорит она азартно и обращается к экскурсоводу сладким голосом: — А что было в этом здании раньше?

Пауза. И — торжественно:

— Площадь зала — сто двенадцать квадратных аршин.

Дама ахнула. Молодые захихикали. Толстый снял кепку. Мы стояли перед Феофаном Игнатьевичем, как перед граммофоном, у которого пластинка играет правильно, только иголку поставили не в ту канавку.

— Феофан Игнатьевич, — говорю я мягко, по-человечески. — А вы часом не туговаты на ухо?

— Не за что, не за что, — расцвел он и поклонился. — Заходите еще.

Тут все и открылось.

Никакой он был не Феофан Игнатьевич. Настоящий Феофан Игнатьевич, экскурсовод, лежал дома с ангиной. А это был сторож. Брат. Он эту экскурсию слыхал восемьсот раз, знал наизусть от медведя до двери — и честно шпарил по порядку, глядя, куда мы смотрим. Вопросов он не слушал вовсе. Он их пережидал.

— А чего? — сказал он, когда мы, добрые люди, все ему объяснили. — Народ доволен, деньги в кассе, медведь на месте. Кому какая печаль, в какую дырочку вы спросили.

И то правда. Полтинник мы отбили с лихвой.

Вышли на улицу. Жена, довольная, взяла меня под руку:

— Ну? Понравилось?

— Лен, — сказал я задумчиво, — сеяли в нашем уезде исстари...

Она остановилась.

А я иду и молчу. И чувствую — засело. На один вопрос отстаю. Видно, культура, она въедливая. Как мох.

Книжку я написал. Давно. Одну.

Называлась она «Тихая заводь», и была в ней про наш пруд за мельницей — про то, как по вечерам квакают лягушки, а конторщик Пшеницын (это я о себе, только фамилию для благородства переменил) сидит на мостках и думает о смысле жизни. Смысла в книжке было, прямо скажем, негусто. Зато лягушек — хоть отбавляй.

Печатал за свой счет. В типографии Хрякова, на Мещанской, по рублю с полтиной за лист. Тираж — двести. Продал одиннадцать. Остальные сто восемьдесят девять лежали под кроватью и тихо отсыревали вместе с моими надеждами.

Семь лет прошло. Я и забыл.

И вот — апрельским утром, за чаем, — письмо. Плотное, с водяным знаком. «Милостивый государь! Городская читальня имеет честь пригласить Вас на читательскую конференцию, посвященную полюбившемуся всему уезду роману „Тихая заводь“. Просим Вас, как автора, занять место в президиуме».

Я перечитал четыре раза. Потом еще два — уже стоя, для верности.

Полюбившемуся! Всему уезду! Роману!

Надел я сюртук, тот, в котором женился и хоронил тещу, — сюртук на все крупные события. Пошел.

Зал был полон. Скамьи, портреты по стенам, длинный стол под красным сукном. Меня усадили в самую середину, между дамой в пенсне и толстым господином, от которого пахло ландрином и служебным рвением. Библиотекарша, Зинаида Марковна, всплеснула руками так, будто я воскрес.

— Автор! Сам автор среди нас!

Первым встал учитель словесности. Молодой, с бородкой, с той особой ясностью в глазах, какая бывает у людей, ни разу в жизни не сомневавшихся.

— Господа. Заводь — это ведь не пруд. Это символ. Это дремлющая душа народа, которая ждет — чего? Бури! Гаврила, герой, — это мы с вами, это порыв, это…

Тут я, признаться, насторожился.

Потому что никакого Гаврилы у меня в книжке отродясь не водилось. Был Пшеницын, был кот Барон, была еще вдова Селезнева, торговавшая семечками. А Гаврилы — не было. Хоть режь.

Встала дама-агрономша.

— А сцена грозы! Когда Гаврила бросает вожжи и кричит небу… Я рыдала три страницы кряду!

Никакой грозы. Никаких вожжей. У меня самое бурное событие — это когда Барон свалился с мостков в воду.

И тут меня как варом обдало. Ясно.

Где-то в столицах жил-был другой человек. Тоже, стало быть, назвал свою книгу «Тихая заводь». Толстую, важную, с грозой и Гаврилой. И она гремела. А наш уезд, простая душа, свел две заводи в одну — да и позвал того автора, какой под рукой. Меня.

Встать бы да сказать: господа, ошибочка. Не тот. Я — который про лягушек.

А язык не идет. Прирос.

Потому что дама в пенсне смотрит на меня, как на икону. Толстый господин жмет локоть и шепчет: «Гениально, гениально, я всю ночь не спал». И такое во мне тепло разлилось, такое непрошеное, стыдное блаженство — будто я и вправду сочинил эту грозу, и этого Гаврилу, и всю русскую душу заодно.

Я кивал. Я, каюсь, даже слезу пустил в нужном месте.

Потом просили сказать слово. Я встал — плавно, как человек, привыкший к славе, — и уже открыл рот, чтобы поблагодарить уезд за понимание моего замысла…

И тут поднялся гимназистик. С задней скамьи. С моей книжкой в руках — с настоящей, единственной, что нашлась в читальне.

— А можно я любимое место зачитаю? Вот!

И, зардевшись, прочел:

«Пшеницын макнул сухарь в чай и подумал, что налог на пруды в этом году опять повысят. Лягушки квакали. Кот Барон облизывался».

Тишина. Долгая. Гулкая.

Учитель словесности медленно повернулся ко мне. Ясность в его глазах сменилась чем-то вроде изжоги.

— Это… это оно и есть? «Тихая заводь»?

— Оно, — говорю. — Мое. С лягушками.

— А гроза?

— Не было грозы, — честно сознался я. — Погода стояла хорошая.

И вот тут, братцы мои, случилось самое поучительное. Уезд на меня не обиделся за то, что я его слушал и помалкивал. Нет. Уезд обиделся за то, что у меня хватило наглости назвать свою лягушачью книжонку так же, как ту, столичную, настоящую, гремящую.

— Присвоил! — сказала агрономша. — Чужое заглавие присвоил!

— Самозванец, — уточнила дама в пенсне и убрала локоть.

Пришел я в этот зал классиком. Ушел — под конвоем общего презрения, вором, укравшим у чужой славы четыре буквы: «Тихая».

В дверях меня догнала Зинаида Марковна. Я приободрился — думал, хоть она.

— Я вам, — говорит, — книжечку-то верну. А то у нас теперь настоящую ждут, столичную. Эту — заберите.

И сунула мне мою же «Заводь».

Так у меня их снова стало двенадцать. Одиннадцать под кроватью — и эта, побывавшая в классиках. Самая, можно сказать, заслуженная.

Муж жене за завтраком:
– Слушай, хочу завести хобби. Что-нибудь тихое, недорогое, чтоб из дома не выходить.
– Заводи, кто ж тебе мешает.
– Уже. Коплю обиды.
– Это не хобби.
– А чем я, по-твоему, двадцать лет занимаюсь?

Началось с одного романа. Издатель Сергей решил попробовать новый софт для проверки на плагиат. Мощный, дорогой, работает на нейросетях. И программа сказала: стоп. Здесь фрагмент слово в слово совпадает с рассказом, опубликованным в журнале в 1998 году.

Хорошо. Вычеркнули. Ошибка, бывает. Но Сергей подумал: а может, еще проверить? Выборку? И вот здесь начало раскрываться.

В другом романе — абзац совпадает с переводом японской новеллы. Слово в слово. Автор объяснил: «Я не знал! Я прочитал это в блоге, казалось моей идеей.» Попал пальцем в небо, получается.

В третьем — три страницы практически скопированы из англоязычного вебсайта о средневековой истории. Без кавычек, без ссылки. Как будто свои.

Далее больше. Программа эволюционировала в проверках. Стала находить не просто копирование, а парафразирование. Когда автор переписывает фразу своими словами, но смысл и структура остаются теми же. Мелкая ложь. Но ложь.

Сергей понимает: он на краю. Если результаты выпустит в свет — издательство потеряет авторов. Если скроет — рискует репутацией, потому что все равно кто-то узнает. Если ничего не делать — становится соучастником.

Это не просто мораль. Это авторское право. Если текст скопирован — даже частично — издатель несет ответственность. Может прийти владелец оригинала и требовать деньги.

Так издатели начали вводить новые правила. Теперь каждая рукопись проверяется на плагиат перед публикацией. Как в вузах. Пороговое значение, обычно 20–30 процентов совпадений. Выше — отказ. Или отправка на доработку.

Авторы возмущаются. «Вы мне не доверяете?» Издатели отвечают: «Нет. Не доверяем. Нам нужны доказательства.»

Странная ситуация получилась. С одной стороны, контроль жесче. С другой — теперь никто не может схитрить. Списывать можно только открыто, с ссылками. Которые потом проверяют. На подлинность. На контекст. На честность.

Парадокс: технология, которая должна была бороться с плагиатом, выявила, что плагиата больше, чем кто-то думал. Оригинальность? Это не норма. Это редкость. Даже в литературе.

Героя оскорбили — он ничего не ответил. Просто ушел. На следующий день он замечает, что его лицо натерто красным пятном там, где давил воротник рубашки от напряжения. Неодушевленный предмет зафиксировал то, что психика скрывала. Отложенная реакция показывает, что истинный ответ на событие приходит не в момент, а намного позже, когда сознание уже готово его принять.

Время эмоций и время события — это две разные оси. Человек испытывает оскорбление, удар, потерю не в момент, когда это происходит. Нет. Нервная система часто блокирует реальное чувство, выпускает адреналин, запускает режим выживания. И только потом, часами или днями позже, когда телу уже не нужно быть в боевой готовности, приходит настоящая боль.

Это психологический факт. И это мощный инструмент для писателя, потому что позволяет отделить видимую реакцию от реальной.

Геройн оскорбили. На людях. Слова прозвучали, как удар хлыста. И что? Герой ничего не сказал. Не крикнул. Не упал в обморок. Он просто встал, медленно, и ушел. Спокойно. Как будто ничего не услышал. Окружающие переглядываются: может быть, он не понял оскорбление? Может быть, ему просто наплевать?

Нет. На следующий день герой замечает, что его шея натерта красным пятном. Ровно там, где давил воротник рубашки. Вчера вечером в спешке он не заметил, как крепко затянул узел. Спешил ли он куда-то? Был ли в панике? Нервная система знала то, что сознание отрицало.

Вот это пятно — свидетель истинной реакции. Плоть выдала то, что маска скрывала. Потому что маска — это сознание. Плоть — это правда.

Другой пример. Герой ссорится с любимой. Он говорит то, что не имел в виду, или она говорит, и слова залетают ему в грудь, как пули. Они расстаются. Часов двадцать ничего. Он работает, ест, спит. Кажется, прошел мимо. И вот на третий день он замечает: у него болит горло. Не простуда. Болит именно горло, изнутри, как будто там что-то застряло. И только потом, потирая горло, он понимает: это горло хранит слова, которые он не сказал в тот момент. Слова, которые были в горле, но он их проглотил.

Отложенная реакция работает так: в момент события герой держит маску. Это необходимо для выживания. Сознание включает режим «все в порядке». Но тело помнит. Тело записывает. И потом, когда опасность прошла, когда герой уже безопасен, тело выпускает накопленную реакцию. Иногда через боль. Иногда через болезнь. Иногда через потерю контроля над мышцами.

Что из этого следует для писателя?

Теб не нужна сцена, где герой падает и рыдает. Это примитивно. Вместо этого: покажи спокойный уход, а потом, много позже, покажи, как его разваливается тело. Как оно выдает то, что разум скрывал. Как красное пятно на шее, или боль в горле, или невозможность встать с кровати — все эти маленькие сломы говорят о настоящем ударе, который герой получил дни назад.

Читатель поймет: то, что выглядело как отсутствие реакции, было на самом деле наиболее честной реакцией из всех. Потому что реальное чувство не лжет. Оно может быть отложено, но оно приходит. И приходит оно не красиво, не в правильный момент, не через слова. Приходит оно через тело, через неподконтрольные сломы маски.

Брэдбери написал «451 градус по Фаренгейту» в подвале библиотеки — на печатной машинке напрокат. Монетка — полчаса стука. Кончились монеты — машинка замолкала.

Девять дней он бегал от подвала к разменному автомату и обратно, скармливая ящику мелочь, лишь бы дописать абзац.

Роман про то, как жгут книги, он сочинил в окружении книг, по счетчику, за живые деньги. Быстрее всех в истории — потому что каждая минута раздумья стоила ровно десять центов.

Я за такую цену не написал бы и списка покупок. Стоял бы у автомата и думал: а надо ли.

Представьте: вы написали книгу. Вложили душу, бессонные ночи, три развода — метафорически, конечно. И тут приходит человек, которого вы никогда не видели, и говорит: этот персонаж слишком толстый, а вот эта шутка обидит трёх читателей из миллиона. Перепишите. Добро пожаловать в мир sensitivity readers — профессии, которой двадцать лет от роду, но которая уже успела довести до белого каления половину писательского цеха.

Начнём с фактов, а не с эмоций, хотя эмоций здесь будет много. В феврале 2023 года издательство Puffin Books объявило, что переиздаёт Роальда Даля с правками. Августус Глуп из «Чарли и шоколадной фабрики» перестал быть «чудовищно толстым» — теперь он просто «огромный». Умпа-лумпы больше не «маленькие мужчины» — теперь это загадочные «маленькие люди», хотя, казалось бы, какая разница вымышленному народцу из шоколадной долины. Правки внесла консалтинговая компания Inclusive Minds, специализирующаяся именно на sensitivity reading. Общественность взорвалась. Салман Рушди — да, тот самый, переживший фетву аятоллы Хомейни, — назвал происходящее «абсурдной цензурой».

Абсурд.

Но вот в чём загвоздка: Рушди говорил это не как сторонний наблюдатель. Он знает цену настоящей цензуре — государственной, с ножом у горла. И когда он ставит редакторскую правку в один ряд с покушением на убийство, здесь есть определённая нечестность. Хотя зерно истины в его гневе тоже присутствует.

Агату Кристи в 2023 году тоже подчистили. Из романов о Пуаро и мисс Марпл убрали упоминания «негров», «ориентальной» внешности и прочих словечек, которые в тридцатые годы прошлого века были нормой светской беседы. Издательство HarperCollins наняло sensitivity readers, и те прошлись по текстам с редакторской линейкой. Формально — правильно, слово на букву «н» никому сегодня не нужно в развлекательном чтиве. Фактически — открывается неприятный вопрос: где граница между «убрать оскорбление» и «стерилизовать историческую реальность»?

Потому что Агата Кристи писала не в вакууме. Она фиксировала язык своей эпохи, пусть и невольно. Убирая эти слова, издатели не делают текст добрее — они делают его более удобным. Это разные вещи, хотя маркетологи очень любят их путать.

С Джеймсом Бондом вышло ещё смешнее. Ian Fleming Publications, готовя переиздание к столетию писателя, наняла sensitivity reader и вычистила расовые эпитеты из ранних романов о суперагенте. При этом сохранила — внимание — практически все сцены, где Бонд хлопает женщин по заднице и называет их «глупышками». То есть слово нельзя, а поведение можно. Где логика? Логики, если честно, тут искать не стоит — есть только расчёт: какие правки вызовут скандал в прессе, а какие пройдут незамеченными.

Теперь о случае, который лучше всего показывает: sensitivity readers — не панацея, а иногда и вовсе бесполезная страховка. Роман «American Dirt» Джанин Камминс вышел в 2020 году с феноменальным маркетинговым бюджетом, номинациями и — да — консультацией sensitivity readers мексиканского происхождения. Книга рассказывала о матери-мигрантке, бегущей от картеля в США. Казалось бы, всё проверено, все чувствительные места учтены.

И всё равно разразился скандал. Латиноамериканские писатели и критики обвинили Камминс в клюквенных стереотипах, в эксплуатации чужой травмы ради коммерческого успеха. Издательство отменило часть тура автора из соображения безопасности. Оказалось, что найм одного-двух консультантов не гарантирует ничего, если сама концепция книги построена на туристическом взгляде на чужую боль. Sensitivity reader — не индульгенция. Это скорее градусник: он показывает температуру, но не лечит болезнь.

Есть и обратная история, которую реже вспоминают, потому что она неудобна для обеих сторон баррикад. Британская поэтесса Кейт Кланчи в 2020 году выпустила мемуары о работе учительницами — и получила шквал критики за описания учеников-мигрантов через расовые штампы: «миндалевидные глаза», «шоколадная кожа». Издательство Picador после травли в соцсетях сначала попыталось спасти книгу с помощью sensitivity readers и переиздания с правками, но в итоге просто разорвало контракт с автором. Кланчи потом рассказывала о нервном срыве. Вот вам и цена вопроса — не абстрактная, а вполне реальная, человеческая.

Так нужны sensitivity readers или нет? Если коротко — да, но не как цензоры, а как консультанты, к которым можно прислушаться или нет. Врач же не запрещает вам есть сахар — он говорит, чем это чревато, а дальше решаете сами. Проблема начинается там, где издательство превращает рекомендацию в обязательное условие публикации, а автора — в заложника чужого страха перед твиттер-бурей.

Потому что вот честный итог этой истории. Литература всегда была территорией дискомфорта — «Лолита» дискомфортна, «Хижина дяди Тома» дискомфортна, да и «Преступление и наказание» не самое уютное чтение перед сном. Выхолащивая тексты до состояния полной безопасности, издательства не защищают читателей. Они просто готовят литературу, в которой не о чем спорить, не над чем плакать и незачем возвращаться. А книга, которую можно читать только с закрытыми глазами на всё острое, — это уже не книга. Это инструкция по эксплуатации, вежливая и совершенно никому не нужная.

Есть люди, братцы мои, которые машину заряжают тихо. Воткнул шнур, отошел — то ли птичек послушал, то ли просто постоял столбом, — зарядилось, уехал. Скромный человек. А я не таковский.

Ежели я к общей розетке приткнулся, то это уже не розетка, а, можно сказать, поле боя за справедливость.

Надо вам сказать, машину эту, электрическую, я взял с рук. Зять присоветовал. «Ты, — говорит, — Пал Палыч, отсталый человек. Бензин нюхаешь, копоть по двору разводишь. Пора в будущее». Ну я и въехал в будущее. За полтора миллиона. Синенькая такая, тихая, как совесть, — едет и не бурчит. Я на ней первую неделю по двору круги нарезал, чтоб соседи видели: вот, дескать, Пал Палыч теперь передовой, зеленый человек. Экология.

А зарядка одна на весь квартал. У торгового центра. Две колонки — и очередь.

И вот тут, братцы, вся арифметика.

Оно ведь как устроено, будущее это. Зарядился — плати. А как зарядился и стоишь, место занимаешь, другим дорогу перегородил — плати еще. Отдельно. Двенадцать рублей за минуту. Называется красиво: «плата за простой». Я как в приложении эту строчку вычитал, у меня внутри что-то дернулось, как рыба на крючке. Двенадцать рублей! Стоишь — а из тебя капает. Просто за то, что живой.

Приезжаю в субботу. Одна колонка занята — заряжается. У второй стоит машина, здоровенная, белая, и — не заряжается. Зеленая лампочка горит: готово. А хозяина нет.

Я подождал. Минуту. Другую. Третью — да кто их считал.

Вышел один гражданин из очереди, в панаме, и говорит:

— Стоит с полчаса. В магазин ушел. Заряженный стоит, а мы тут кукуем.

Тут во мне, братцы, все и вскипело. Это как же так? Человек зарядился, дело сделал — и пошел себе, будто он тут барин, а мы, значит, при нем мелочь пузатая? Да за такое, я считаю, к ответу надо. По всей строгости.

— Граждане! — говорю. — А что ж мы молчим? Непорядок это. Он простаивает — с него капает, а мы стоим — с нас тоже капает! Двойная несправедливость!

Очередь зашевелилась. Оживилась даже. Люди, они справедливость любят — особенно когда ее другому устраивают.

Я, не будь дурак, взял инициативу. Достал бумажку — я всегда бумажку с собой ношу, привычка, — и давай записывать. Кто за кем. Живая, значит, очередь, по-честному, как у людей заведено.

— Вы первый, — говорю панаме. — Я второй. За мной гражданка на красной. Все по-божески.

Потом обошел ту белую, постучал в стекло — так, для порядку. Пусто. Сфотографировал номер. Написал в поддержку зарядки жалобу, аж в три абзаца, с чувством: так, мол, и так, гражданин злоупотребляет, держит колонку, стонет весь честной народ. Отправил. Руки, доложу вам, дрожали от собственной правоты.

Тут наконец первая колонка освободилась, панама уехал, и подошел мой черед. Воткнул я шнур в свою синенькую, лампочка замигала — заряжаюсь. Хорошо. Стою, посматриваю в приложение: пятьдесят процентов... шестьдесят... Красота. Прогресс.

И вот тут, братцы, будущее меня и подловило.

Захотелось мне, извините, по-человечески. Дорога дальняя была, чаю много выпил. А туалет — в торговом центре, на втором этаже, в другом конце. Ну, думаю, я мигом. Заряд идет, спешить некуда.

Пошел.

А в центре этом, будь он неладен, все как нарочно устроено, чтоб человек заблудился. Иду обратно — а тут распродажа. Носки. Три пары по цене двух. Я хозяйственный, я мимо носков пройти не могу — это выше моих сил. Пока выбирал, пока в очередь на кассу встал (везде очередь, всюду очередь, спасу нет), пока карточкой тыкал...

Вышел на воздух — батюшки.

Стоит моя синенькая. Зеленая лампочка горит: готово. И — никого. То есть я. Но меня-то нет, я в носках был.

А возле нее — очередь. И в очереди той гражданин, новый, незнакомый, тычет в мою машину пальцем и говорит соседу громко, на весь двор:

— Полюбуйтесь. Зарядился и бросил. В магазин, поди, ушел, барин. А мы тут кукуем.

Я к телефону. Открываю приложение — а там строчечка, ласковая такая: «Плата за простой: 420 рублей». Тридцать пять минут. По двенадцать за штуку. Пока я носки перебирал, из меня, как из того белого, капало и капало.

Стою. В одной руке — три пары носков за цену двух, экономия сорок рублей. В другой, в телефоне, — четыреста двадцать рублей штрафу.

А тот, новый, все пальцем тычет и правду народу вещает. Слово в слово моими же словами. И очередь на него смотрит с уважением, как давеча на меня.

Отцепил я шнур, юркнул за руль — бочком, бочком, глаз не поднимая. Отъехал за угол, встал. Открыл приложение еще раз — на жалобу мою пришел ответ. От поддержки. «Уважаемый Павел Павлович, — пишут, — благодарим за бдительность. Нарушитель будет оштрафован автоматически».

Он и был оштрафован.

Автоматически.