Восемьсот рублей, или Как я одного несогласного жильца невзлюбить не успела

Шлагбаум придумала не я.

Идея, как все великое в нашем доме, родилась в чате — где-то между объявлением о найденной детской варежке и вечной жалобой на курьера, который швыряет пловы под чужие двери и уходит, не оглянувшись. «Товарищи, ставим шлагбаум, — написала Раиса Марковна из двенадцатой. — Достали чужие машины. С каждой квартиры по восемьсот». И весь дом — все сто сорок квартир — дружно наставил сердечек и ладошек.

А я, дура немолодая, вызвалась собирать.

Не из тщеславия, нет. Просто сижу на пенсии, время у меня разлитое, как чай по клеенке, — везде и никуда. Ну и подумала: хоть какая польза людям. Взяла тетрадку в клеточку, разлиновала: квартира, фамилия, галочка. Красиво. По-бухгалтерски.

И пошло.

Деньги, скажу я вам, люди отдают удивительно. Один — с размаху, будто от сердца отрывает последнее, хотя у него джип во дворе размером с автобус. Другая — по монетке высыпает, из кошелечка, и все вздыхает, вздыхает, будто я у нее не восемьсот, а внука забираю. Но отдают. Все отдают. За две недели я обошла сто тридцать девять квартир. Сто тридцать девять галочек. Ровный, красивый строй.

И одна пустая клеточка.

Квартира семнадцать. Некто Горелов П. С.

Первый раз он мне не открыл. Второй раз — сказал через дверь, спокойно так, без злобы: «Спасибо, мне не надо». И все. Как будто я ему пиццу предлагала.

Вот тут во мне что-то и завелось. Не злость даже — а вроде зуда. Знаете, как заусенец: и не болит, а покоя нет, все его языком трогаешь.

Я про этого Горелова стала думать. По ночам. Придумала его себе целиком, до последней пуговицы. Виделся он мне толстым, богатым, наглым; сидит, поди, в своей семнадцатой на кожаном диване, ест что-нибудь заграничное и посмеивается над всем домом. Над Раисой Марковной. Надо мной. Над моей тетрадкой в клеточку.

В чате я про него, конечно, доложила. Аккуратно, без фамилии — я женщина воспитанная. «К сожалению, — написала, — не все жильцы понимают общее дело». И дом заклокотал. «Кто?!» «Назовите!» «Из-за одного жмота все страдаем!» Раиса Марковна предложила такому «на всякий случай пропуск не давать». Кто-то — «пусть под дождем стоит, раз ему двор не двор». Я читала это все и, каюсь, теплела. Приятно, когда весь дом на твоей стороне против одного человека, которого ты и в глаза-то не видела.

А потом пошла в семнадцатую в третий раз. С характером.

Открыл старик.

Маленький, сухонький, в свитере, из-под которого торчит несвежий воротничок рубашки. За спиной у него — коридорчик, а в коридорчике на газетке миски. Штук пять. И коты. Один серый глядит на меня из-под вешалки желтыми фонарями, другой — толстый, рыжий — прямо на пороге разлегся, хвостом по полу метет.

— Вы за шлагбаумом? — говорит. Не сердито. Устало.

Я рот раскрыла — а слова мои заготовленные, гневные, все куда-то попадали.

— Машины у меня нет, милая, — говорит Горелов П. С. — И не было отродясь. Я пешком хожу. Мне этот ваш шлагбаум… ну куда мне через него ходить? Я под ним и так пройду, я узкий.

И засмеялся. Тихонько. А потом полез в карман, в этот свой обвисший карман, и достает — сложенные вчетверо восемьсот рублей. Мятые. Теплые, наверное, от кармана.

— Возьмите, — говорит. — Только вы там, в телефоне-то, про меня больше не пишите. А то мне соседка снизу уже не кланяется. Я, — говорит, — не жадный. Я непонятливый. Мне бы котов докормить, а тут вы с воротами.

Взяла я эти восемьсот. И такая мне тоска сделалась под ребрами — холодная, мокрая, как та газетка с мисками. Стою на пороге, а внутри все опустилось. Победила. Сто сорок галочек. Полный, красивый строй.

Шлагбаум поставили в октябре.

Красивый. Полосатый. С брелоком.

И вот теперь каждое утро я на своей «Солярис» стою перед этим шлагбаумом в очереди из четырех машин. Брелок то ловит, то не ловит; впереди дама из тридцатой машет им, как веером, и ничего; сзади сигналят; охранник в будке разводит руками. Стоим. Пять минут. Или десять. Или три — кто их считает, эти минуты, на морозе.

А мимо, сбоку, под опущенной полосатой рукой шлагбаума — легко так, бочком, узенький — проходит Горелов П. С. В своем свитере. Котов кормить.

Пройдет. Обернется. И мне — кивнет.

Вежливо.