Лента контента

Сэм и Билл — точнее, мы с Биллом, потому что Сэм — это я, и, наверное, пора уже признаться в этом открыто, хотя от такого признания нам обоим не станет ни легче, ни богаче, — так вот, мы с Биллом думали, что история с мальчишкой Дорсетом закончилась. Мы заплатили двести пятьдесят долларов, чтобы его папаша забрал его обратно, и удрали из Саммита со скоростью, которая сделала бы честь паровозу компании «Юнион Пасифик».

Прошло два года. Мы обосновались в Нэшвилле, штат Теннесси, и занялись честным бизнесом — продавали патентованное средство от облысения, которое по чистой случайности вызывало облысение у тех немногих клиентов, кто ещё имел волосы. Жизнь наладилась. Билл перестал вздрагивать от детского смеха. Я почти забыл веснушчатую физиономию юного вождя краснокожих.

И тут — письмо.

«Дорогие мистер Сэм и мистер Билл! — говорилось в нём. — Папа говорит, что вы были самыми интересными людьми, которые у нас гостили. Я теперь хожу в школу, но школа скучная. Учительница не разрешает скальпировать одноклассников. Я еду к вам. Поезд прибывает в четверг. Ваш друг, Джонни».

Четверг был завтра.

Билл прочитал письмо. Побелел. Потом позеленел. Потом стал цвета, для которого в английском языке ещё не придумано названия, но который можно приблизительно описать как оттенок ужаса, смешанного с желанием немедленно покинуть не только город, но и континент.

— Сэм, — произнёс он. — Скажи мне, что это шутка.

— Это не шутка. Это — Джонни.

— Сэм. Мне сорок шесть лет. У меня больная спина. У меня нервный тик, оставшийся после прошлого раза. Я физически, морально и метафизически не готов к повторной встрече с этим... этим...

— Ребёнком?

— Ребёнком?! — Билл схватился за голову. — Это не ребёнок, Сэм. Это стихийное бедствие в коротких штанах. Это персональный ураган пятой категории с веснушками. Это...

— Успокойся. Ему теперь двенадцать. Может, он изменился.

Джонни не изменился.

Он вышел из поезда с чемоданом в одной руке и рогаткой в другой. Рыжие волосы торчали во все стороны, как огонь, на который плеснули керосин. Веснушек стало больше — они расползлись по лицу, как армия, захватывающая новые территории. А улыбка — о, эта улыбка! — была такой широкой и радостной, что у Билла задёргался левый глаз.

— Привет, старый Хэнк! — завопил Джонни, бросаясь к Биллу.

— Меня зовут Билл, — простонал Билл.

— Я знаю. Но Хэнк звучит лучше. Я решил тебя переименовать. Папа говорит, что называть людей можно как хочешь, если они не могут тебе ответить. А ты не можешь, потому что ты мой пленник.

— Я не твой пленник!

— Хэнк. Не спорь со мной. Ты же помнишь, что бывает, когда со мной спорят?

Билл помнил. Я видел это по тому, как побелели костяшки его пальцев.

Первый день прошёл сравнительно мирно — если, конечно, вы согласитесь принять мою версию «мирного». Джонни всего лишь привязал нашу домовую кошку к бельевой верёвке (кошка после этого ходила по потолочным балкам и отказывалась спускаться трое суток), разобрал на части швейную машинку квартирной хозяйки, соорудил из её деталей нечто, подозрительно напоминавшее катапульту, и запустил из неё банку консервированных персиков через окно — прямо в шляпу проходившего мимо шерифа.

Шляпа была новая. Шериф — старый.

К вечеру представитель закона явился к нам лично. Билл спрятался под кроватью. Я беседовал с шерифом, используя всё своё красноречие, обе руки для жестикуляции и три доллара семьдесят пять центов, извлечённых из кармана с той непринуждённостью, которая приходит с практикой.

На второй день стало хуже. Джонни объявил, что он больше не вождь краснокожих. Он перерос ковбоев и индейцев. Теперь он пират.

Пират Джонни захватил сарай мистера Хиггинса, объявил его кораблём «Чёрная Немезида» и заставил четверых соседских мальчишек ходить по доске — то есть по забору, — с которого трое из них благополучно свалились в курятник миссис О'Брайен. Куры не пострадали. Мальчишки — формально тоже, если не считать одного вывихнутого пальца и трёх разбитых материнских сердец. Миссис О'Брайен пострадала: у неё начался нервный припадок, длившийся до тех пор, пока мистер О'Брайен не пообещал ей новую шляпку.

Я послал телеграмму мистеру Дорсету: «Заберите вашего сына. Немедленно. Любая цена».

Ответ пришёл через час: «Цена: пятьсот долларов. И два цента за телеграмму. Дорсет».

Папаша поднял ставки. Инфляция, знаете ли, работает и в сфере детского террора.

Билл, который к этому моменту не спал двое суток и разговаривал сам с собой на языке, отдалённо напоминавшем английский, предложил альтернативный план. «Сэм, — сказал он с безумным блеском в глазах, — давай просто уедем. Ночью. Тихо. В Мексику. Или в Канаду. Или на Аляску. Мне всё равно куда, лишь бы подальше от этого рыжего апокалипсиса».

Мы уехали в ту же ночь. Без вещей, без денег, без патентованного средства от облысения. Бежали по тёмной улице, как два почтенных джентльмена, за которыми гонится медведь, — хотя медведь, положа руку на сердце, был бы менее страшен и уж точно более предсказуем.

На станции, задыхаясь, мы купили билеты на первый попавшийся поезд — не поинтересовавшись даже направлением. Сели в вагон. Отдышались. Билл впервые за трое суток улыбнулся — робко, как человек, разучившийся это делать.

— Сэм, — прошептал он, — мы свободны.

И тут из-под лавки раздался знакомый голос:

— Привет, Хэнк! А я уже здесь. Я знал, что вы побежите. Поэтому пришёл на станцию заранее и спрятался. Куда мы едем?

Билл упал в обморок. Не театрально, нет — по-настоящему. Грохнулся на пол вагона с тем глухим деревянным звуком, с каким падает человек, утративший не просто сознание, но и последнюю надежду на спасение.

А я — я посмотрел в веснушчатое, сияющее от неподдельной радости лицо Джонни Дорсета и понял одну простую истину, которую мне следовало осознать ещё два года назад: от некоторых людей нельзя убежать. Не потому, что они быстрее тебя. А потому, что им это нравится больше, чем тебе.