Мистика

Меня назначили редактором стенгазеты. Не спросили — назначили.

В нашей конторе, в отделе писем, это делалось просто. Заведующий Пахомов заглянул в комнату, обвел всех взглядом и остановился на мне. Почему на мне — до сих пор не понимаю. Может, потому что я один сидел лицом к двери.

— Будешь редактором, — сказал Пахомов. — К празднику чтоб газета висела. Свежая. С огоньком.

И ушел. А огонек, изволите видеть, из меня одного пришлось добывать.

Порядок такой. Стенгазета — это лист ватмана метра полтора, на нем заметки от коллектива. Про успехи, про недостатки, про то, кто хорошо трудится, а кто, наоборот, опаздывает. Демократия. Народ пишет — редактор клеит.

Народ, однако, писать не желал.

Я обошел всех. Машинистка Зоя сказала, что у нее палец. Бухгалтер Сивков сказал, что он не по этой части. Курьер Гена честно ответил: «А че мне за это будет?» Про будет я не знал и потому промолчал.

Оставалось одно.

Я сел и написал все сам.

Первую заметку — про рост подписки — я подписал «З. Морозова, машинистка». Вторую, про субботник, отдал слесарю Петухову, которого в природе не было. Третью — стихи к празднику, четыре строчки, рифма «знамя — с нами» — приписал уборщице тете Даше. Тетя Даша существовала, но читать не умела, так что риска никакого.

Газета вышла. Пахомов постоял, покивал.

— Живо, — сказал. — Коллектив дышит.

Коллектив, положим, дышал через меня одного, но я скромно опустил глаза.

И вот тут я допустил ошибку. Роковую.

В следующий номер, для остроты, я поместил критическую заметку. Про буфет. Дескать, котлеты в нашем буфете сухие, компот теплый, а буфетчица Вера Павловна отпускает сдачу с таким лицом, будто ты у нее эту сдачу украл. Все правда, между прочим. Подписал я это дело солидно: «В. Голубев».

Голубева не было. Голубев родился у меня в четверг, в обеденный перерыв, за столом номер два.

На другой день у стенгазеты собралась толпа.

— Молодец Голубев, — говорили. — Прямо в точку. Наболело.

Вера Павловна с тех пор компот подогревать перестала — стала подавать холодный, из принципа, но это уже другая история.

А заметку прочитал сам директор конторы, товарищ Бубнов. И, доложу вам, растрогался.

— Вот, — сказал он на планерке, — есть еще принципиальные люди. Не боятся правду резать. Голубев. Скромный, а гражданскую позицию имеет. Таких надо поощрять.

И распорядился. Выписать товарищу Голубеву премию — двадцать рублей. И, поскольку человек болеет за общее дело, а сам, видать, здоровьем слаб, — выделить ему путевку. В санаторий. В Кисловодск. На четырнадцать дней. Профком как раз одну придержал, ничейную.

Я сидел ни жив ни мертв.

Признаться? А как признаешься. Выходит, я весь коллектив от лица выдуманных людей морочил. За такое не премию — за такое из редакции метлой.

Промолчать? Тогда премия и путевка уплывут неизвестно куда.

Я выбрал третье. Самое, как мне казалось, разумное.

— Товарищ Бубнов, — говорю, — Голубев человек застенчивый. До крайности. Он и на планерку не придет — стесняется. Вы уж премию мне передайте, а я ему.

Бубнов посмотрел на меня с уважением.

— Скромный коллектив, — сказал. — Приятно.

Двадцать рублей я взял. Тут совесть моя, признаюсь, особенно не сопротивлялась.

А вот с путевкой вышла беда. Путевку в карман не спрячешь. На ней фамилия. И печать. И профком требует, чтобы товарищ Голубев по возвращении отчитался и, желательно, привез фотографию — как он там поправляет здоровье на минеральных водах.

Висит теперь эта путевка у меня в столе. Кисловодск, санаторий «Заря», заезд второго числа.

Ездить некому.

Так и живем мы теперь вдвоем. Я — на своих сорока рублях оклада, лицом к двери. И он — Голубев. Принципиальный, скромный, всеми уважаемый. С премией и путевкой на курорт.

Иногда я на него даже немножко обижаюсь.

Я, надо вам сказать, женщина мирная. За всю жизнь ни с кем всерьез не поругалась — ну, с сестрой, конечно, но то по-родственному, это не в счет. И вот в этот самый домовой чат меня втянули, можно сказать, обманом. Соседка с пятого, Люся, добавила. «Валентина Сергеевна, — говорит, — там все про наш дом, вам полезно». Я и вошла.

Как в прорубь.

Первые дни я только читала. Молча. Люди писали умное: про горячую воду, которую отключат, про машину, что вечно стоит поперек, про то, что кто-то опять не донес пакет до бака и бросил, извиняюсь, где попало. Я читала и кивала. Мысленно. Народ, думаю, серьезный, обстоятельный — не то что я.

А потом я увидела котика.

Он сидел под лестницей, на батарее, серенький, с одним белым ухом, и смотрел так, знаете, будто это я ему должна, а не он мне. Худой. Лапки поджал. Ну сердце у меня — не камень же. Я сфотографировала и, дура старая, выложила. Подписала просто: «Кто-нибудь знает, чей это котик? Замерз, бедолага».

Боже мой. Что тут началось.

Первой откликнулась некая Эльвира из двенадцатой квартиры — я ее в глаза не видала, но узнала на всю оставшуюся жизнь. «Никого не кормите! — написала она сразу тремя восклицательными знаками. — Это разносчики заразы. У меня ребенок аллергик». И смайлик поставила. Сердитый такой смайлик, красный.

Я, признаться, оторопела. Я ж не заразу принесла, я котика показала.

Но не успела я и слова вставить, как вступилась женщина под именем «Розовая пантера» (кто такая — до сих пор загадка, но пишет как маршал). «Эльвира, — говорит, — у вас вместо сердца калькулятор. Животное — тоже житель дома, оно тут прописано душой». И я, грешным делом, подумала: вот, культурный человек. Даже прослезилась немножко.

А зря прослезилась.

Потому что дальше пошло такое, что я и передать боюсь. Мужчина с седьмого — Геннадий, у него еще джип во дворе, весь двор им заставил — написал, что кот испортил ему бампер. Когтями. Как кот, ростом с валенок, портит когтями железный джип — этого он не пояснил. Но написал уверенно. С фотографией бампера. На фотографии, между нами, была обыкновенная царапина, которую этот Геннадий, я думаю, сам об столб приобрел, торопясь.

И понеслось.

Одни за котика. Другие — против. Третьи — вообще про парковку, потому что раз уж все собрались, чего добру пропадать. Люся с пятого предложила скинуться коту на домик. Эльвира написала, что тогда она скинется на юриста. Розовая пантера обозвала Эльвиру «женщиной без вечности в глазах» — я эту фразу потом три дня вспоминала, до того красиво.

А кот тем временем сидел под лестницей и в ус не дул. Он-то по-русски не читает.

К вечеру в чате было четыреста сообщений. Четыреста, вы вдумайтесь. Про горячую воду за год столько не написали, а тут за один день. Меня уже забыли — я стояла у истоков войны, но про меня и не вспоминал никто, будто я так, спичку поднесла и отошла.

Ночью не спалось. Все думала: что ж я наделала. Люди-то хорошие, а грызутся из-за серенького с белым ухом. Встала, накинула халат, взяла из холодильника колбаски — докторской, полбатона оставалось — и пошла вниз. По-тихому. Как партизан.

Котика под лестницей не было.

Я туда, я сюда — нет котика. Батарея теплая, а его нет. И тут открывается дверь двенадцатой квартиры, и выходит женщина в тапках. С мисочкой. С мисочкой, граждане! И в мисочке — курица.

Это была Эльвира.

Мы посмотрели друг на друга. Она на мою колбасу, я на ее курицу. Кот — вот он, паразит, — уже сидел у нее под дверью и жрал в три горла, и белое ухо его так и ходило.

— Он аллергикам вредный, — сказала я тихо. Не знаю зачем.

— Очень вредный, — согласилась Эльвира. И отвернулась. Быстро так. Будто у нее в глазу что-то. Пылинка, наверное. Их там, под лестницей, много летает.

Мы разошлись молча. Я — с колбасой, она — с пустой мисочкой.

А наутро в чате Эльвира написала: «Кота забрала к себе на время холодов. Ребенок, представьте, не чихает». И четыре сердечка. Розовая пантера тут же написала, что всегда в нее верила. Геннадий про бампер больше не заикался — видно, само зажило.

А я вот думаю: странная штука человек. В чате мы друг друга готовы были со свету сжить, а в тапках, ночью, с колбасой да с курицей — оказались одна порода. Кошатники. Просто одни это знают, а другие еще стесняются.

Кота, кстати, назвали. Знаете как? Проголосовали. Двести голосов. Назвали — Спорный. И, я вам скажу, точнее имени за всю историю нашего дома придумано не было.

Когда я первой смотрели рукописи Эмили Дикинсон, казалось: все ясно. Стихи. Ее почерк. Точка.

Но потом нашли вторую тетрадь.

И оказалось — это совсем не то же самое "я", которое писало в первой. Буквально все другое. Наклон букв, расстояние между словами, даже давление ручки на бумагу — иное. Словно разные люди жили в одной комнате на втором этаже в Амхерсте и делили ее письменный стол.

Первая тетрадь — та, что ее издавали раньше. Она красивая. Каллиграфическая, чуть ли не издательская. Буквы как по линейке. Стихи читаются легко. Они... литературные. Настоящие стихи, понимаете? Про смерть, про душу, про невидимые миры.

Вторая тетрадь — это не поэзия. Это дневник. Интимный, сырой, написанный в спешке. "I cannot wait — the thoughts come too fast". Она пишет прямо, без редактирования, как давит мысль на руку, так и выходит на бумагу. Тут нет красивых метафор. Тут есть боль. Ясная, даже жестокая боль. И гнев. Его не было в первой тетради.

Криптография почерка. Вот как назвали это исследователи.

Вывод: Дикинсон редактировала себя в первой тетради. Она превращала чувства в поэзию. А во второй — просто была. Без цензуры, без редактуры, без попыток быть хорошей поэтессой. Она была просто женщиной, которая не может дышать в Массачусетсе конца 19 века. Которая пишет в спешке, потому что нечего ждать — смерть придет, и время кончится.

Именно поэтому вторую тетрадь долго не публиковали. Дикинсон в ней слишком живая. Слишком черная. Слишком правдивая.

41 год назад в Кёльне умер человек, которого немцы официально называли «совестью нации». Звучит выспренно, да. Но это не метафора биографов — реальный титул, присвоенный прессой при жизни. Той самой прессы, которую он потом препарировал в своих романах, будто патологоанатом — труп на столе.

Генрих Бёлль. Кёльн, 1917 год рождения. Нобелевская премия 1972-го. И один роман, который довёл до суда крупнейший медиахолдинг Германии.

Начнём с войны — потому что без неё не понять ничего дальше. Бёлля призвали в вермахт в двадцать два года, и следующие шесть лет он провёл там, где нормальный человек предпочёл бы не быть: Польша, Франция, Крым, снова Франция, американский плен под конец. Ранения — четыре штуки. Дезертирство он не совершил, но и героем себя никогда не считал; вернувшись в разрушенный Кёльн 1945-го, он написал не эпопею о подвиге, а тексты о людях, которых война переломала и выбросила, как использованную упаковку.

Ключевое слово тут — не подвиг. Стыд.

Немецкая литература после сорок пятого разделилась на два лагеря: одни делали вид, что ничего не было, другие пытались это переварить публично, вслух, на бумаге. Бёлль оказался во втором лагере — причём одним из первых и самых бескомпромиссных. В романе «Бильярд в половине десятого» (1959) он придумал систему, которая до сих пор цитируется германистами: все немцы делятся на «буйволов» — тех, кто служил насилию, — и «агнцев» — тех, кто ему сопротивлялся или хотя бы не участвовал. Символ, который в 59-м году читался как пощёчина: страна ещё старательно забывала, кто был кем всего пятнадцать лет назад.

За что дали Нобелевку? Официально — за «Групповой портрет с дамой» (1971), панораму немецкой жизни через биографию одной женщины, Лени Пфайфер, которая умудряется оставаться человеком в декорациях нацизма, войны и послевоенного восстановления. Неофициально — за всю совокупность, за то самое место совести, которое к тому моменту Бёлль занимал безальтернативно.

А теперь самое интересное. Точнее — самое злое.

В 1972 году, когда леворадикальная группировка «Фракция Красной армии» терроризировала ФРГ взрывами и захватами, Бёлль опубликовал в журнале Der Spiegel статью с осторожным призывом: судить террористку Ульрику Майнхоф по закону, а не линчевать её заочно в газетных заголовках. Реакция была не осторожной. Таблоид Bild, флагман концерна Шпрингера, устроил травлю самого Бёлля — назвал его «духовным соучастником» терроризма, печатал карикатуры, науськивал читателей. Писателя, лауреата, человека, которого через месяц наградят Нобелевкой, публично изобразили пособником убийц — за одну статью с призывом к элементарной законности.

Он не стал молчать. Он написал роман-ответ.

«Потерянная честь Катарины Блюм» (1974) — история молодой домработницы, которая переспала с мужчиной, оказавшимся в розыске, и за одну ночь превратилась в «невесту террориста» усилиями жёлтой газеты, вымышленно названной ZEITUNG (в оригинале — прозрачный намёк на конкретное издание). Журналисты врут её соседям, подсовывают им слова, публикуют домыслы как факты, разрушают карьеру, семью, психику — и в итоге доводят до убийства. Полтора часа истерии на бумаге — и человеческая жизнь стёрта в порошок без единого суда.

Звучит знакомо? Ещё бы. Замените слово «газета» на «соцсеть», уберите наборный шрифт — и перед вами описание любого дня в интернете. Бёлль в семьдесят четвёртом году, без единого упоминания цифровых технологий, которых тогда попросту не существовало, зафиксировал механику того, что мы теперь называем травлей, канселингом, доксингом — нужное подчеркнуть. Толпа не проверяет факты. Толпе факты не нужны. Ей нужна жертва и повод почувствовать себя правой.

Экранизация 1975 года, кстати, тоже наделала шума — Bild возненавидел фильм не меньше книги. Совпадение? Ну да, конечно.

Отдельная история — отношения Бёлля с католической церковью, которую он критиковал с настойчивостью человека, разочаровавшегося не в вере, а в институте. В 1976-м он официально вышел из церкви — не из атеизма, а в знак протеста против церковного налога и иерархической закостенелости, которую сам же описывал в «Групповом портрете» как ещё одну форму насилия над личностью, только тихую, кабинетную.

Так при чём тут сегодня, 41 год спустя? При том, что механизм, который Бёлль разобрал по винтикам в тонкой книжке о домработнице, никогда не делся — просто сменил носитель. Бумага стала лентой новостей. Тираж — охватом. Но принцип тот же: обвинение важнее доказательства, скорость важнее правды, а человек — расходный материал для заголовка. Бёлль не предсказывал будущее. Он просто очень внимательно смотрел на настоящее — и оказалось, что оно повторяется с пугающей точностью.

Камю в юности стоял в воротах и говорил, что всему главному его научил футбол. Логично: вратарь девяносто минут ждёт беды, надеется, что пронесёт, и виноват всегда он. Дальше Камю это просто записал — получился экзистенциализм.

Письма. Они лежали в музейных хранилищах триста лет, как осколки жизни, которую никто не пытался собрать воедино.

Вот тогда, в 1802-м, Джейн написала подруге: пять строк, потом пропуск — словно рука дрогнула. И начинается новое письмо, совсем другое. Холодное. Филологи поняли: между этими письмами произошло что-то, что заставило писательницу пересмотреть жизнь.

Текст вскрыт. Остен была помолвлена. Молодой человек — сын соседа, неплохого положения, достаточный доход. Она сказала да (ее слова: "I am determined to accept his proposal"). Двадцать четыре часа. Ровно сутки. Потом письмо подруге Кассандре — и помолвка аннулирована. Остен вернула кольцо, сказала "извините, ошибка", и... молчание.

Почему?

В архивах нашли чернетку отказного письма. Остен переписывала его четыре раза. В окончательной версии — вежливость, ничего больше. Но в черновиках видно: она боялась его. Не страхом, нет. Презрением. "He lacks the firmness of mind" — недостает ему характера. Мужчина хотел, чтобы она бросила писать. Он считал романы делом пустым, недостойным жены его ранга.

Она выбрала страницы. Выбрала себя.

Это не драма — это ее тихая революция. После этого письма Остен вообще не писала о любви так, как раньше. Ее героини теперь всегда сомневаются. Всегда проверяют. Потому что сама писательница знала: любовь, которая просит отказаться от себя, — это не любовь.

Вот говорят: искусственный ум. Дескать, теперь машина за тебя и подумает, и споет, и погоду до самого до градуса выложит. Умнее человека, говорят, сделалась. А я вам так скажу, братцы мои: ум-то у нее, может, и искусственный, а нахальство самое что ни на есть натуральное. И характер — прямо как у моей тещи покойной, царствие ей небесное.

Подарила мне дочка на именины колонку. Такую, знаете, черненькую, вроде банки из-под кофе, а внутри — голос. Женский, вежливый. Спросишь ее чего — она и ответит. Поставили на холодильник, воткнули в розетку. А как зовут ее — дочка сказала, да я, признаться, прослушал. Стал звать Клавой. Она вроде отзывается. Ну и ладно.

Сперва-то мы жили душа в душу.

«Клава, — говорю, — какая нынче погода?» А она: «В вашем районе плюс восемь, возможен дождь». И, доложу вам, ведь дождь-то и вправду пошел. Я аж проникся. Хожу по квартире гоголем, супруге объявляю: вот, Марья, культура в дом пришла. Теперь мы люди, можно сказать, современные. А Марья только фыркает — она эту Клаву сразу невзлюбила. Женское, я так понимаю, соперничество.

А дальше — началось.

Спрашиваю я ее раз, чтоб, значит, ум показать: «Клава, а сколько будет от Москвы до Ленинграда километров?» Это я нарочно, с подковыркой — проверить машину на прочность. А она мне культурненько так: «Города Ленинград на карте не значится. Возможно, вы имели в виду Санкт-Петербург?»

Вот тут меня, братцы, и укололо. Это что же выходит — я, значит, отсталый элемент? Я, может, в этом Ленинграде срочную служил, а какая-то банка из-под кофе будет меня географии учить? Обидно.

Стал я с ней, прямо скажем, воевать.

Задаю вопросы позаковыристей. Про политику ее пытаю, про смысл жизни, про то, будет ли к пятнице подорожание на гречку. А она, зараза, на все один ответ: «Извините, я пока не умею на это отвечать, но я учусь». Учится она! А я, спрашивается, не учусь? Я вон полжизни учусь, а справку в поликлинике все одно получить не могу.

И вот, между делом, была у меня одна забота. Личная. Деликатная, я бы сказал.

Стал я, понимаете, помаленьку лысеть. Не то чтоб совсем, а так — сверху пошло редеть, будто снег по весне. Неприятно. И надумал я у Клавы по-тихому совета спросить — благо, никого в кухне не было. «Клава, — говорю шепотом, — какое есть хорошее средство от облысения?» И она, добрая душа, давай мне перечислять: и репейное масло, и настойку какую-то, и втирание. Я слушаю, на ус мотаю. Спасибо, думаю, хоть в чем-то от тебя польза.

Ну, а в субботу нагрянули гости.

Свояк с супругой да сосед Пал Палыч с нижнего этажа — человек ехидный, все норовит меня уколоть. Сели, значит, за стол. И решил я — дай, думаю, форсану. Покажу свою технику. Пущай знают, с кем дело имеют.

«А вот, — говорю небрежно, — у меня, товарищи дорогие, машина имеется. Умная. Что хочешь исполнит, только прикажи». И к колонке оборачиваюсь, руку эдак с барством выставил.

«Клава! Расскажи-ка гостям анекдот повеселее».

Замолчали все. Ждут. И Пал Палыч, гад, ухмыляется — не верит.

А Клава помолчала секундочку, лампочкой своей мигнула — да как выдаст на всю кухню бодрым таким голосом:

«Продолжаю поиск. По вашему прошлому запросу «средство от облысения» я нашла еще двенадцать способов. Начать с луковой маски?»

Тишина. Гробовая.

Потом свояк крякнул. Пал Палыч — тот прямо в салат уткнулся, трясется весь, будто его лихорадка бьет. Супруга моя губы поджала, но вижу — довольная, аж светится. А я сижу красный, как та гречка, которая к пятнице подорожала, и рукой темечко свое прикрываю.

Выдернул я ее из розетки. Тут же, при всех. С мясом.

«Все, — говорю, — Марья. Отвоевалась машина. Нету больше культуры в доме».

А Марья мне вечером, когда гости разошлись, и говорит: «Зря ты, Вась. Хорошая колонка. Честная. Не то что некоторые — в глаза одно, а за спиной лысину прячут».

Вот и пойми ты этих женщин. И этих машин. Один искусственный ум, а разоблачает почище прокурора.

Включил я ее обратно. Пущай стоит. Только теперь — как чего личное спросить надо — я в чулан ухожу. К ведрам. Там она меня не слышит. Там я сам себе хозяин.