Горький: писатель, которого власть любила как икону — и, возможно, убрала как врага
Ему было двенадцать лет. Дед выгнал его из дома — буквально, с вещами на улицу. Мать умерла. Отец умер раньше, когда мальчику исполнилось пять. Никаких денег, никакого образования, никаких перспектив — только пыльная дорога вдоль Волги и злость. Та самая злость, которая потом станет топливом для одной из самых мощных литературных карьер в истории России.
Алексей Максимович Пешков. Запомните это имя — и сразу забудьте, потому что именно его он и выбросил. В 1892 году, когда газета «Кавказ» опубликовала его первый рассказ «Макар Чудра», под текстом появилась подпись: Максим Горький. Горький — то есть «bitter», если по-английски. Псевдоним не зря такой; это не романтика и не поза. Это честная инвентаризация собственной жизни, произведённая в двадцать четыре года — трезво, без жалости к себе.
Ему было девятнадцать, когда он купил револьвер и выстрелил себе в грудь. Пуля прошла рядом с сердцем, задела лёгкое. Выжил. Потом написал что-то вроде объяснительной для полиции — что, мол, виновен в покушении на убийство собственной персоны. Врачи, наверное, смотрели на него с нехорошим прищуром. Лёгкое так и не зажило до конца — туберкулёз преследовал его всю оставшуюся жизнь; то тлел, то вспыхивал, гнал с севера на юг, в Крым, потом на Капри, потом снова в Россию, потом опять куда-то.
Вот это вот и есть Горький. Не монумент, не пропагандистская открытка с улыбающимся дедушкой, не строчка из учебника советской литературы, которую заставляли зубрить. Человек, который сначала попробовал умереть, потом передумал — и решил жить так, чтобы об этом как-нибудь написали. Написали. Ещё как.
«На дне» взорвалась в 1902 году, как граната в дворянской гостиной. Пьеса о ночлежке, о людях, которых жизнь выжала досуха и выбросила куда-то за пределы приличного общества. Лука, Актёр, Барон, Пепел — они разговаривают о смысле жизни, о надежде, о правде. Философские монологи в декорациях из клопов и вони. Это была наглость, и публика рыдала, спорила, вызывала автора на поклоны раз за разом. Царская цензура скрипела зубами: пьесу запретили в ряде городов, но пресечь не могли. Переведённая на двадцать языков, она шла в Берлине в постановке Макса Рейнхардта — зал не вмещал желающих.
Потом была «Мать». 1906 год, Горький пишет роман в Америке — скитается по городам, произносит речи, собирает деньги для российских революционеров. Пелагея Ниловна, пожилая фабричная женщина, постепенно становится революционеркой вслед за арестованным сыном. Ленин назвал книгу «очень своевременной». Честно? Это не «Война и мир» и не «Братья Карамазовы» — проще, прямолинейнее, агитационнее. Но в ней есть злая, сжатая, как кулак, мощь.
Горький дружил с Чеховым и с Толстым одновременно — это, знаете ли, примерно как дружить с Хемингуэйм и Прустом в одном кругу. Чехов — тонкие полутона, ирония, безнадёга без пафоса. Толстой к старости превратился в религиозного проповедника и говорил, что плотская любовь — это нехорошо (кому как). Горький меж ними болтался органично. Воспоминания о Толстом он написал такие живые, что одна сцена засела намертво: Лев Николаевич сидит у моря и что-то шепчет. Горький решил — разговаривает с богом. Может, просто бубнил под нос. Но легенда лучше.
С 1906 по 1913 год — Капри. Итальянский остров, средиземноморское солнце, виноград, рыбаки. Туберкулёз гнал его подальше от российских зим. Но Горький не отдыхал: открыл что-то вроде партийной школы для русских рабочих — приезжали, слушали лекции, обсуждали тактику. Приехал и Ленин. Они поссорились из-за философии — Горький увлёкся богостроительством, Ленин считал это замаскированным мракобесием. Потом помирились, потом снова поссорились. Стандартная история дружбы двух упрямых людей, каждый из которых уверен, что именно он прав.
После 1917-го наступил триумф, который изнутри смотрелся совсем иначе. Горький превратился в символ, в живой памятник. Нижний Новгород переименовали в его честь — пять миллионов человек жили в городе имени писателя, вдумайтесь. Он вернулся из второй эмиграции в 1928 году с помпой, с банкетами, с рукопожатиями вождей. Первый председатель Союза писателей СССР. Социалистический реализм — во многом его термин, его концепция.
Но внутри — тот мерзкий холодок под рёбрами, который не обманывает. Он видел, что происходит. Ходатайствовал за арестованных интеллигентов — иногда помогало, чаще нет. Писал Сталину. Сталин отвечал ласково и называл его «дорогой Алексей Максимович». Горький, видимо, понимал, в каком капкане сидит, — и выбраться уже не мог. Да и куда.
В 1936-м он умер. Официально — пневмония. Но на показательных процессах 1938 года несколько кремлёвских врачей признались, что намеренно «вредительски лечили» Горького. Их расстреляли. Историки спорят по сей день: настоящее ли это было убийство по приказу Сталина, или очередной советский фарс, где признания выбивали вне зависимости от их правдивости. Ответа нет. Дела засекречены. Вопросы остались.
«Детство» — единственная его книга, которую я советую без оговорок и предисловий. Маленький Алёша Пешков в доме деда Каширина: жестокость, нищета, запах щей и кожи, крики за тонкой стеной. Но там живёт бабушка Акулина Ивановна — и Горький любил её так, что это прорывается через каждую страницу, не спрашивая разрешения. Никакой революции. Никакой агитации. Просто жизнь — грубая и тёплая одновременно, как ладони человека, который много работал руками.
158 лет. 28 марта 1868 года в Нижнем Новгороде родился Алёша Пешков. Стал Горьким. Горький стал классиком. Классик стал иконой. Икона стала обязательным чтением. Обязательное чтение стало скучным — так бывает. А потом пришли новые читатели и обнаружили за учебником живого человека: того, кто стрелял в себя в девятнадцать лет и потом полвека делал вид, что это была досадная ошибка молодости.
Может, и была. Но какая яркая ошибка.
Загрузка комментариев...