Фантастика

Раду Попеску был сомелье. Пятнадцать лет этого дела — и он знал о вине, кажется, всё. Или нет, не совсем — он давно разобрался, что знать о вине всё просто невозможно, и это его устраивало. Диплом из Бордо, работа в ресторанах Бухареста, Вены, Будапешта. Потом — усталь, эта смертельная усталь от чужих городов, от лиц, от акцентов, от вечного ощущения, что ты где-то не там. И он вернулся.

В Бухарест.
Где родился.

Старый погреб под «Каса Веке» дышал холодом. Семнадцатый век, может, шестнадцатый — кирпичные стены, которые смотрели на тебя как-то исподтишка, сводчатые потолки, покрытые копотью от свечей и каких-то древних факелов. Температура неизменно двенадцать градусов. Идеальное хранилище — всё как надо, и вообще, собственно, глупо спорить с природой, с физикой, с временем, которое здесь замерло ещё в Средние века.

Новый владелец захотел инвентаризацию. Хотел знать: что, сколько, где. В трёхстах метрах подземных коридоров. Раду подошёл к этому дело серьёзно — месячная работа, спешить не к чему. Он даже рад был неторопливости.

На третьей неделе нашёл нишу. Просто — постучал по кирпичу, слышал пустоту. Кладка новее, чем остальная, хотя «новее» — относительное понятие. Начало двадцатого века, может быть. Может, конец девятнадцатого. Раду позвонил владельцу.

— Вскрывайте.

Вот так просто.

За кирпичами — ниша, два на два метра, низкая. На полке внутри лежали бокалы. Хрусталь. Тридцать пять штук. Одинаковые, тонкие, изящные, явно дорогие. Каждый с осадком на дне — тёмным, засохшим, похожим на... на что? Раду достал один, поднёс к носу. Запах металлический, медный, в воздухе повисал привкус чего-то очень старого, очень мёртвого.

Не вино.

Он вынес все тридцать пять.

На каменном столе в центральном зале они выглядели красиво — хрусталь ловил свет от свечей, играл, переливался, как будто жил собственной жизнью. Раду уходил поздно. Ресторан наверху давно закрылся. Стены погреба издавали тихие звуки — потрескивание, дыхание кирпича. Раду обернулся на бокалы, и вот тогда он увидел: один из них был полон.

Не до краев. На два пальца — тёмная жидкость, тёплая, он чувствовал тепло, не трогая. Пахла. Железом, солью, чем-то живым, по-звериному живым.

Раду не стал трогать. Запер погреб. Ушёл в ночь, в улицы Бухареста, где никакой холодок под рёбрами не преследует тебя по пятам.

Утром — пусто. Чистый бокал, как и остальные. Ему показалось. Усталость, тусклый свет, воображение — обычные враги человека, работающего в подземелье.

Следующей ночью был ещё один. Другой бокал, та же жидкость, солоноватая. Раду дотронулся, коснулся пальцем, попробовал. Профессиональная привычка — пробовать всё, даже если все кричат, чтобы не пробовал.

Вкус узнал не сразу.

Но узнал.

Кровь.

Он сплюнул, вытер рот. Руки дрожали, о черт, как дрожали.

Лаборатория подтвердила: человеческая, группа А, резус положительный. Но с аномалиями, и это вот... это вот никак не кладётся в голову. Белковый состав, который не соответствовал ни одному из известных патологических состояний. Как если бы кровь принадлежала человеку, которого нет. Которого не может быть.

Каждую ночь наполнялся один бокал. Разные бокалы. Раду начал отмечать их маркером — тут записывал дату, час, свои размышления, которые, впрочем, никого не касались. За десять ночей десять. Все разные.

На одиннадцатую ночь в дальнем конце погреба обнаружилось зеркало.

Овальное, в бронзовой раме, мутное от возраста. Раду клялся (хотя кто его слушал), что раньше его здесь не было. Подошёл и посмотрел — в отражении стоял он. И рядом женщина. Молодая. Чёрные волосы, белое платье, в руке один из тридцати пяти бокалов.

Раду обернулся. Никого. К зеркалу — она ближе. Улыбается. Протягивает бокал.

Он отскочил, и музыка вдруг хрипела из стен, из кирпича, из самого фундамента: «Все идет по плану, а вместе с ним и я, а вместо неба мутная мгла...» Летов, этот голос, этот безумный голос.

Женщина в зеркале подняла бокал, отпила, улыбнулась шире. Зубы — белые, мелкие, острые, как у животного.

Раду выбежал.

Утром вернулся. Зеркала нет. На стене чистый кирпич, без следов крепления, без царапин, как будто его никогда не было и быть не могло.

Но на столе — тридцать пять бокалов. Все полны.

Раду не проверял. Не нюхал, не пробовал, не везил ничего в лабораторию. Просто стоял и считал: один, два, три... Досчитал до тридцати пяти.

А потом простучал все стены, все углы, каждый метр подвала. Нашёл ниши — тридцать пять замурованных ниш, во всех пусто, но на полу внутри каждой следы. Продолговатые, размером с человека, может, чуть больше.

Тридцать пять бокалов. Тридцать пять ниш. Тридцать пять чего?

Историк из университета покопался в архивах. Перезвонил через неделю: в двадцатых-тридцатых годах в здании жила женщина, имя неизвестно, записи неполные. Соседи называли её «хозяйка подвала». Принимала гостей. Мужчин. Они приходили и не уходили. По слухам, тридцать пять человек. Может быть, больше. Может быть, история врёт. История врёт часто.

Раду спустился в погреб. Бокалы стояли пустые, чистые, как будто и не было ничего. А на стене — след, овальный след в кирпиче, как отпечаток в воске от предмета, который висел здесь очень, очень долго.

«Каса Веке» закрылась через полгода. Новый повар жаловался: из подвала идёт запах. Из подвала, который замуровали.

Раду работает в другом ресторане. Иногда просыпается по ночам и ощущает вкус — солоноватый, теплый, металлический, словно кто-то поднёс бокал к его губам. И в зеркале ванной иногда, на долю секунды, видит её. С бокалом. С улыбкой.

Тридцать пять бокалов. Тридцать шестой — может быть, для него.

Мышкин. В половине третьего ночи деревянный городок, где две тысячи человек уже давно спят в своих кроватях — спят, наверное, крепко, как дают спать только сон да усталость. Но дома? С наличниками, покосившиеся на один бок, как старики в креслах, они не спят. Стоят и слушают — ночь, тишину, темноту, которая здесь, в Мышкине, имеет совсем другой запах и звук.

Полина шла по улице Угличской. Один фонарь на весь квартал, и тот постоянно мигал, словно ему стыдно светить в пустоту, когда смотреть некому. Под ногами брусчатка, местами земля — мягкая, вязкая, с запахом свежего дождя.

Приехала. На каникулы, к бабушке, которую звали Раиса. На Никольской — дом с голубыми ставнями, третий от поворота, если считать от церкви. Ставни выцветшие, уже не голубые, скорее серо-голубые. В доме пахло мятой, и еще чем-то, что не имеет названия. Дерево, может быть? Время? Нет — у бабушки время пахло вареньем. Крыжовниковым, из прошлого лета.

Тринадцать лет. Возраст, когда веришь странному, но вслух не признаешься.

Все началось с мыши.

Не с той, из Музея мыши на Угличской — тех была сотня: керамические, связанные из ниток, соломенные, проволочные. Туристы там визжали, прыгали; Полина только смотрела. Тринадцать — не возраст для писков.

Нет. Эта была живая. Серая, с усами, как тонкие серебряные ниточки. На крыльце бабушкиного дома сидела и просто смотрела. На Полину. Не убегала.

— Чего ты? — спросила Полина.

Мышь моргнула. Развернулась. Побежала.

Полина пошла следом. Зачем — сама не знала. Ночь делает людей глупее или честнее; где граница, разобраться невозможно.

Мышь свернула на Студеный ручей — переулок, которого нет на картах, но местные знают. Между домом аптекаря Столярова, который давно помер, и забором, за которым когда-то был сад купца Литвинова. Сад одичал. Кривые яблони, будто от стыда за свои плоды — мелкие, кислые, но живые, они стояли и росли.

В конце переулка — колодец.

Полина знала про него. Бабушка говорила: не пей, воду не проверяли. Логично. Практично. Но бабушка молчала про главное.

Колодец светился. Голубоватый свет из глубины — не ярко, а так, чтобы заметить. Если бы Полина была взрослой, можно подумать — отражение луны. Но луна висела за спиной, над крышей, и отражаться ей было в нечем; сруб был сплошной, дубовый, без щели.

Мышь сидела на краю сруба.

— Ну, давай, — сказала мышь.

Голос не пискливый. Скрипучий, как дверная петля, которую тридцать лет не смазывали. Или сорок. Или двести — кто считал.

Полина не закричала. Это важно. Позже будет этим гордиться — про себя; не расскажешь же; но факт остается: услышала говорящую мышь и не завопила. Только отступила на шаг, пятка вдавилась в грязь.

— Заглянуть, — уточнила мышь. — Просто один раз.

Полина подошла к колодцу. Положила руки на мокрый, холодный дуб — гладкий, как будто его полировали тысячей ладоней до нее. Наклонилась.

Вода была далеко. Пять метров? Десять? Ночью не разберешь. Но светилась — и в ней отражались звезды.

Только не те.

Поднялась. Над Мышкиным висела обычная мартовская ночь — Орион заваливался к западу, Медведица стояла привычно. Посмотрела вниз. В воде совсем другие звезды. Большие, яркие, незнакомые. Одна была как раскрытая ладонь, другая как ключ, третья как птица с хвостом. Или так ей показалось.

— Чьи? — прошептала Полина.

— Ничьи. Звезды, которые забыли зажечь. Или не успели. Или передумали — с ними бывает.

— С кем?

Мышь почесала ухо. Жест мышиный, но вместе со словами — странный.

— С теми, кто зажигает. Ты что думаешь, они сами? Звезды — не фонари. Кто-то должен дотянуться, высечь искру. И иногда тот, кто зажигает, устает. Забывает. Или засыпает.

Тишина.

Собака за забором завозилась — лениво, сквозь сон. Волга внизу несла мартовские воды; если прислушаться, слышен плеск. Или только кажется. Ночью многое кажется.

— Колодец помнит эти звезды, — продолжила мышь. — Он старый. Старше города, старше названия, которое вы дали этому месту. Когда-то был здесь холм над рекой, на холме колодец, в колодце вода, которая отражает небо, которого нет. Понимаешь?

Полина не понимала. Кивнула.

— Кто заглянет в правильную ночь, видит незажженные звезды. Может выбрать одну. Зажечь.

— Как?

— Достать воды. Выпить. Звезда окажется внутри — теплая, размером с вишневую косточку. Почувствуешь. А потом выйти к обрыву и дунуть — как на одуванчик. Поднимется. Встанет. Загорится.

— И потом?

Мышь помолчала.

— Ничего особенного. Просто станет одной звездой больше. Войны не закончатся, двойка не исправится. Но на небе — если знать, куда смотреть — появится огонек, которого не было. И ты будешь знать, что это ты.

Полина смотрела в колодец. Созвездие-ладонь мерцало, ключ подрагивал, птица казалась живой, с подвижным хвостом. Или рябь.

— Мне нечем доставать, — сказала Полина.

Ведра нет. Веревки нет. Крюк ржавый, пустой.

Мышь вздохнула — по-настоящему, грудью, как маленький старичок.

— Вот ведь. Приходят, смотрят, хотят — а ведра нет.

Полина огляделась. Переулок спал. Дома с темными окнами стояли плотно. Из-за забора тянуло гнилыми яблоками — сладкий, липкий запах. На подоконнике жестяная банка с сухими цветами. Бесполезная.

Полина разулась. Резиновый сапог, бабушкин, на два размера больше.

— Подойдет? — спросила.

Мышь наклонила голову.

— За двести лет ты первая на сапог додумалась.

Привязала сапог к крюку собственным шарфом — бабушка вяжет новый, она всегда вяжет — и опустила в колодец. Шарф был длинный, метра три, бабушка вязала на вырост, на всю жизнь. Сапог ухнул вниз, ударился о воду, плеск гулкий, как в пещере, набрал воды и пошел наверх. Тяжелый.

Вода светилась.

Полина поднесла к губам. Пахло колодцем. Землей, камнем, чем-то железным. На вкус же — как первый снег. Не холодный, просто чистый. Чище всего, что она пробовала. До этого вся вода была мутная, и не замечала — а эта, наконец, настоящая.

Выпила.

Тепло.

Маленькое, круглое, гладкое — как вишневая косточка, мышь не соврала. Под ребрами, левее, выше живота. Не больно. Наоборот — так хорошо, что хотелось закрыть глаза и стоять.

— Не стой, — сказала мышь. — Иди. К обрыву. Пока ночь.

Полина побежала. Босая — один сапог мокрый, другой брошен рядом. По переулку, мимо дома аптекаря, мимо спящих заборов, по мокрой траве, ледяной и колючей, к обрыву.

Волга внизу — черная, широкая, тихая. На том берегу ни огня; лес стеной. Небо над головой бледное от звезд; их много, все знакомые.

Полина набрала воздуха.

Дунула.

Из губ что-то вылетело. Не искра; светящаяся точка, размером с божью коровку, теплая, как молоко. Поднялась, покачиваясь, медленно. Потом быстрее. Еще быстрее. Точка стала маленькой, неотличимой, потом вспыхнула.

Новая звезда. Правее Ориона, чуть выше горизонта. Маленькая, золотисто-белая. Не ярче других, не крупнее. Просто есть. Которой секунду назад не было.

Полина стояла на обрыве, босая, без сапог, и смотрела вверх. Мышь сидела рядом; когда пришла — не заметила.

— Красивая, — сказала мышь.

— Обычная.

— Обычная, да. Но — твоя.

Помолчали. Волга делала то, что делает всегда: текла. Бесшумно, упрямо, в темноту.

— Мне надо идти обратно, — сказала Полина. — Бабушка проснется, будет ругаться.

— Не проснется. Бабушки в Мышкине спят крепко. Город такой — усыпляет. Это не магия, просто воздух. Река. Тишина.

Полина улыбнулась. Развернулась. Пошла назад по переулку — медленно, потому что без обуви больно; но боль была какая-то ненастоящая, будто ноги еще были там, в теплой воде.

У крыльца оба сапога стояли ровно, рядышком. Сухие.

Мыши не было.

Полина вошла в дом. Сняла куртку. Легла. Одеяло пахло мятой и крыжовниковым варенье. Потолок в темноте далеко — как небо, только без звезд.

Хотя одна звезда была. Ее. Правее Ориона.

Закрыла глаза.

Мышкин спал. Волга текла. Колодец в переулке Студеный ручей светился голубым — и в его воде мерцали звезды, которые еще никто не зажег.

Но это уже другая ночь. И другая сказка.

Антон купил квартиру на вторичке — дёшево, срочная продажа. Район так себе. Зато метро рядом, потолки три двадцать, балкон выходит во двор, а не на проспект. Риелтор почему-то торопился. Документы оформили за неделю.

Прежние хозяева оставили мебель. И посуду. И одежду в шкафах — мужскую, женскую, аккуратно развешенную, как будто люди вышли на минуту и вот, забыли, что они тут жили. Антон позвонил риелтору, спросил: может, забрать их вещи? Риелтор ответил — выбрасывайте, им не нужно, не приезжали за это время, значит и не нужно. Голос у него был торопливый, какой-то скользкий; Антон подумал про мыло в чужой ванной, почему-то это сравнение первым пришло в голову.

Выбросил почти всё. Мебель — на помойку, она была древняя. Одежда — в контейнер благотворительности. Посуду оставил. Лень было покупать новую, и вообще, посуда посуде рознь, может быть, эта неплохая.

И фотографию.

Она висела в коридоре, над тумбочкой для обуви. Чёрно-белый снимок; рамка деревянная, потемневшая, как долго она тут висела. Групповой портрет: человек двадцать стоят перед зданием — то ли школа, то ли больница, окна большие, полукруглые такие. Люди одеты странно. Не то чтобы старомодно; Антон мод не разбирал. Но как-то не так, вот. Одинаково. Все в тёмном. Женщины в платках. Мужчины — улыбаются? Нет. Без улыбок.

Он захотел снять фотографию.

Рамка не снималась.

Ничего не вышло. Антон потянул — держится, прилипла что ли. Поддел отвёрткой — штукатурка посыпалась, кусок обоев отошёл, а рамка остаётся на месте, наглая такая. Поддел сильнее, отковырял прилично, и вот — под штукатуркой ещё одна рамка. Вернее, продолжение. Как будто фотография не повешена, а вмурована. Вросла в стену.

Антон инженер, рационалист. В бога не верит, в чёрта тоже; максимум верит в бюрократию. Решил: предыдущие хозяева зачем-то вмуровали, может там тайник, может просто дурацкий дизайнерский приём, который казался им хорошей идеей в два часа ночи. Оставил фотографию и замазал штукатурку белилами.

Три дня жил нормально.

На четвёртый — заметил.

Людей стало девятнадцать.

Е раньше не считал, зачем? Но теперь подошёл, остановился. Посчитал. Девятнадцать. В крайнем ряду справа пробел — пустое место между женщиной в платке и мужчиной в пиджаке. Кто-то стоял, потом ушёл. Фотография цельная, следов ретуши нет; Антон светил фонариком — ни склеек, ни замазки, ничего.

Подумал: ну, может, их и было девятнадцать, а я ошибся. Считать до двадцати он умел, но спорить с собственной памятью — занятие бессмысленное. Зачем ей верить?

Через неделю стало восемнадцать.

Вот тут Антон напрягся.

Больше чем напрягся. Стоит перед фотографией с кружкой чая (чай давно холодный; впрочем, горячим был — мягко сказать — дрянной; Антон не умел заваривать), пялится. Восемнадцать. Два пробела теперь. Справа один, слева один. Две дыры в групповом портрете, как выбитые зубы, да.

Сфотографировал на телефон. Пересчитал по фото. Восемнадцать.

Следующим утром открыл в телефоне — восемнадцать. Подошёл к стене — семнадцать.

«Ладно, — сказал вслух, — ладно.»

Не знал, кому говорит и что именно обозначает это «ладно», но по груди разлилось облегчение. Ненадолго.

Начал считать каждый день. Записывал в блокнот, как полный идиот; как герой фильма, который ещё не смекнул, что он герой.

Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.

Минус один каждый день.

Исчезали без логики: то с краю, то из середины, в животе как-то вздрагивало. Фотография перестраивалась — оставшиеся смещались, заполняли пробелы, как будто никого и не стояло. Но лица не меняются, одни и те же лица, только теснее друг к другу, ближе.

Попробовал закрасить. Купил краску белую, кисть. Нанёс слой толстый. Высохла. Утром проступила сквозь краску, как будто её и не было, чистая такая, чёткая, как новая.

Двенадцать.

Позвонил риелтору. Номер не обслуживается. Нашёл агентство — закрыто, на двери объявление «Переехали», нового адреса нет. Пробил хозяев через Росреестр — выписка пришла, имена есть, а телефонов нет, адреса — не указаны.

Девять.

Перестал ночевать в квартире. Спал у друга, потом у родителей, потом в хостеле. Приходил только утром — проверить. Считал. Записывал в тот же блокнот.

Семь. Пять. Четыре.

Три на фотографии. Стоят перед зданием — школа там или больница, неважно. Женщина в платке, мужчина в пиджаке, и между ними кто-то совсем маленький; ребёнок, кажется. Или не ребёнок; масштаб странный, может человек дальше стоит от камеры.

Два.

Один.

Вчера остался один. Мужчина. Стоит в центре перед зданием, один такой. Лицо — размытое, как будто пошевелился при съёмке. Или не совсем лицо.

Антон долго смотрел. Долго.

Потом понял.

Мужчина на фотографии одет точно как он. Те же джинсы. Та же серая толстовка с капюшоном. Те же кроссовки — белые, с чёрной полосой. Антон купил их в прошлом месяце.

Посмотрел на собственные ноги.

Посмотрел на фотографию.

Мужчина на снимке повёрнут иначе, чем была секунду назад его голова. На три градуса, что ли. В сторону Антона. Как будто он тоже смотрит.

Сегодня не пошёл проверять.

Сидит в хостеле, третий ярус, жуёт пиццу холодную и думает: если завтра на фотографии никого не останется — что? Последний ушёл?

Или последний пришёл?

Кахетия начинается за Гомборским перевалом. Ну, формально — раньше, но по ощущению — именно там, когда серпантин выплевывает машину на другую сторону хребта, и открывается долина, и свет другой, и воздух другой, и ты понимаешь, что попал.

Марина попала.

Она приехала в Телави фотографировать винодельни для московского журнала. Обычная командировка: трое суток, четыре объекта, пятнадцать тысяч гонорар, половину из которого сожрет билет. Стандартная фриланс-арифметика, где минус на минусе — и ты почему-то еще жив.

Третьим объектом было поместье.

Нет — не поместье. Руина.

Стояла она в шести километрах от Телави, на холме, по дороге, которую Google Maps рисовал пунктиром, а местные называли «бакинка» — почему, Марина так и не выяснила. Подъезд — сквозь виноградники: старые, запущенные лозы, которые вились по проволоке как артритные пальцы. Некоторые еще плодоносили — мелкий, темный виноград, который грузины называют «саперави» с такой нежностью, будто это имя любимой женщины.

Поместье принадлежало — или когда-то принадлежало — семье Кобиашвили. Марина читала об этом в брифе: род виноделов, девятнадцатый век, революция, конфискация, колхоз, запустение. Типичная кавказская история, где красота и горе замешаны в одном кувшине.

Гия ждал у ворот.

Высокий. Очень. Марина — метр семьдесят три, и ей пришлось задрать голову. Черные волосы до плеч (кто сейчас так носит?), нос — ну, грузинский нос, хороший нос, — и глаза цвета квеври, того самого глиняного кувшина, в котором бродит вино: темно-коричневые, с медовым отблеском.

— Марина? — спросил он.

— Да.

— Гия. Я вам писал.

Голос — низкий, с акцентом, который не столько искажал русские слова, сколько придавал им вес. Каждое слово — как камень в стену: ляжет и не сдвинешь.

Она не помнила, чтобы Гия ей писал. Координатор проекта — Нино из тбилисского офиса — договаривалась обо всем, и в цепочке писем Марина не видела имени «Гия». Но спрашивать не стала. Почему? А вот не стала. Может, потому что он смотрел на нее так, будто ответ был неважен; важно было только то, что она приехала.

Поместье внутри оказалось лучше, чем снаружи. Вернее — иначе. Стены первого этажа стояли крепко: тесаный камень, толщиной в метр, переживший землетрясения и войны и советскую перепланировку. Второй этаж — деревянный, с резными балконами, — просел, но держался на честном слове и кавказском упрямстве. В главном зале — потолок с росписью: виноградные лозы, переплетенные с чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось змеями.

— Красиво, — сказала Марина и подняла камеру.

— Подождите.

Гия встал перед ней. Не загораживая — рядом, но рядом так, что между ними осталось сантиметров двадцать, и Марина почувствовала запах: вино, дерево, что-то дымное.

— Сначала — марани. Потом — дом.

Марани — это винный погреб. Марина знала. Главное место в грузинском доме; святилище, если честно. Гия повел ее вниз, и в погребе было прохладно, и пахло землей и ферментацией — кисло-сладким, живым, — и в полу торчали горлышки квеври, вкопанных по самый край.

— Здесь сорок три кувшина, — сказал Гия. — Восемь — полные.

— Вы делаете вино?

— Вино делает себя. Я — присматриваю.

Он присел, достал из-за камня глиняный кувшинчик, налил в две пиалы. Протянул ей. Вино было темным, непрозрачным, с осадком — не похожее ни на что, что Марина пила раньше. Вкус ударил по небу, спустился в горло, разлился по телу — теплый, густой, с привкусом, который она определила бы как «земля после дождя», если бы это не звучало абсурдно.

— Ого, — сказала она.

Гия улыбнулся. Улыбка у него была — (Марина потом долго подбирала слово) — неторопливая. Как будто он решал: улыбнуться или нет, и решение принималось где-то глубоко, на уровне корней.

Они пили вино. Марина фотографировала — кувшины, стены, свет, который пробивался сквозь щели в потолке полосами, как в церкви. Гия рассказывал: про семью, про лозы, про то, как его дед прятал вино от колхозного председателя, закапывая квеври ночью и высаживая сверху помидоры.

Потом он сказал:

— Завтра здесь будет свадьба.

Марина опустила камеру.

— Чья?

— Моя.

Пауза. Длинная, вязкая, как то вино.

— О. Поздравляю. И кто невеста?

Гия посмотрел на нее. Долго. Без улыбки.

— Еще не знаю.

Марина решила, что это шутка. Грузинский юмор, подумала она, — специфический. Засмеялась. Гия не засмеялся.

— Вы... серьезно?

— Да.

— Как можно жениться завтра, если нет невесты?

— Невеста приедет. Всегда приезжает.

Вот тут надо было уйти. Марина это понимала — тем отделом мозга, который отвечает за самосохранение и который она систематически игнорировала тридцать один год. Красивый мужчина в заброшенном поместье говорит странные вещи — уходи. Тебе мама в детстве что говорила? Не разговаривай с незнакомыми. Особенно если они красивые. Особенно если они наливают тебе вино в погребе.

Она не ушла.

Вечером Гия накрыл стол во дворе: лаваш, сулугуни, зелень, ткемали, цыпленок на углях. Свечи — толстые, церковные, в глиняных плошках. Вокруг — виноградники, за ними — горы, темные хребты Кавказа, и закат был таким, что Марина положила камеру и просто смотрела, потому что фотография не передала бы и десятой доли.

— Расскажите о себе, — попросил Гия.

— Зачем?

— Хочу знать.

Марина рассказала. Больше, чем собиралась: про Москву, про фриланс, про бывшего мужа (ничтожество, но обаятельное), про съемную квартиру в Люблино, про маму в Саратове. Говорила, и вино помогало, и ночь помогала, и Гия слушал так — всем телом, подавшись вперед, — что казалось: каждое ее слово для него как виноградина, и он давит ее, пробует, запоминает вкус.

— Вам здесь нравится? — спросил он, когда она замолчала.

— Да.

— Останьтесь.

Одно слово. Тихое. Без нажима. Но что-то в нем — в слове или в голосе — зацепилось за что-то внутри Марины. За ту часть, которая устала от Люблино. От бывшего мужа. От гонораров, которые не покрывают билетов. От московского серого неба, которое давит на плечи восемь месяцев в году.

— Я не могу, — сказала она.

— Можете.

— Я вас не знаю.

— А я вас — знаю.

Марина встала. Стул скрипнул по камню. Сердце — что-то с сердцем, не боль, а ускорение, как перед прыжком.

— Гия. Вы мне нравитесь. Вы... — она запнулась, потому что честность давалась ей хуже, чем вино, — вы очень красивый, и поместье, и ужин, и все это — как сон. Но я не выхожу замуж за людей, которых знаю шесть часов.

Гия встал тоже. Медленно. Обошел стол. Встал перед ней — те же двадцать сантиметров, — и Марина поняла, что не отступит. Физически — могла. Эмоционально — нет. Ее ноги приросли к камням, которые помнили пять поколений Кобиашвили, и камни держали крепче, чем любые слова.

— Шесть часов — это много, — сказал он. — Моя бабушка вышла за деда через двадцать минут после знакомства. Семьдесят лет вместе. Счастливы.

— Другое время.

— Время — одно.

Он поднял руку. Медленно, как к испуганному животному, — и Марина подумала: вот оно, вот сейчас, — и его пальцы коснулись ее щеки, и прикосновение было горячим, как будто у него температура, или нет — как будто его пальцы помнили огонь.

Она не отстранилась.

Гия наклонился. Не поцеловал — коснулся губами виска. Там, где пульс; там, где кожа тоньше всего. И прошептал что-то по-грузински, чего Марина не поняла, но тело — поняло. Мурашки от виска — по шее — по позвоночнику — до самых пяток, и колени стали ватными, и Марина положила ладони ему на грудь, не отталкивая — упираясь. Чтобы не упасть.

Потом он отступил. Резко, как будто обжегся.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Ваша комната — на втором этаже. Третья дверь.

И ушел. Растворился в темноте между лозами, и Марина стояла одна, среди свечей и тарелок с остывшей едой, и не могла понять: это был сон или она проснулась впервые в жизни.

Утром Марина проснулась в комнате на втором этаже, на кровати с резным изголовьем, под одеялом, которое пахло лавандой и старым деревом. Одна. В платье — спала в платье, господи. За окном — виноградники и свет, бело-золотой, кахетинский. На стуле — вешалка.

На вешалке — платье.

Белое. Нет — кремовое. Старое; кружево пожелтело, но ткань целая, и крой — дореволюционный, с высоким воротом и длинными рукавами.

На подоле — вышивка: виноградные лозы. Переплетенные со змеями.

Марина взяла платье. Подержала. Приложила к себе — и оно оказалось по размеру. Идеально по размеру. Как будто его шили для нее, для Марины Дмитриевны Корольковой, рост сто семьдесят три, размер сорок четыре.

Из двора доносился запах углей и мяса, и голоса — много голосов, которых вчера не было.

Гости.

Марина посмотрела на платье. На виноградник за окном. На телефон, который показывал «нет сети» уже двенадцать часов.

На лестницу, ведущую вниз.

Она надела платье.