Лента контента

Раду Попеску был сомелье. Пятнадцать лет этого дела — и он знал о вине, кажется, всё. Или нет, не совсем — он давно разобрался, что знать о вине всё просто невозможно, и это его устраивало. Диплом из Бордо, работа в ресторанах Бухареста, Вены, Будапешта. Потом — усталь, эта смертельная усталь от чужих городов, от лиц, от акцентов, от вечного ощущения, что ты где-то не там. И он вернулся.

В Бухарест.
Где родился.

Старый погреб под «Каса Веке» дышал холодом. Семнадцатый век, может, шестнадцатый — кирпичные стены, которые смотрели на тебя как-то исподтишка, сводчатые потолки, покрытые копотью от свечей и каких-то древних факелов. Температура неизменно двенадцать градусов. Идеальное хранилище — всё как надо, и вообще, собственно, глупо спорить с природой, с физикой, с временем, которое здесь замерло ещё в Средние века.

Новый владелец захотел инвентаризацию. Хотел знать: что, сколько, где. В трёхстах метрах подземных коридоров. Раду подошёл к этому дело серьёзно — месячная работа, спешить не к чему. Он даже рад был неторопливости.

На третьей неделе нашёл нишу. Просто — постучал по кирпичу, слышал пустоту. Кладка новее, чем остальная, хотя «новее» — относительное понятие. Начало двадцатого века, может быть. Может, конец девятнадцатого. Раду позвонил владельцу.

— Вскрывайте.

Вот так просто.

За кирпичами — ниша, два на два метра, низкая. На полке внутри лежали бокалы. Хрусталь. Тридцать пять штук. Одинаковые, тонкие, изящные, явно дорогие. Каждый с осадком на дне — тёмным, засохшим, похожим на... на что? Раду достал один, поднёс к носу. Запах металлический, медный, в воздухе повисал привкус чего-то очень старого, очень мёртвого.

Не вино.

Он вынес все тридцать пять.

На каменном столе в центральном зале они выглядели красиво — хрусталь ловил свет от свечей, играл, переливался, как будто жил собственной жизнью. Раду уходил поздно. Ресторан наверху давно закрылся. Стены погреба издавали тихие звуки — потрескивание, дыхание кирпича. Раду обернулся на бокалы, и вот тогда он увидел: один из них был полон.

Не до краев. На два пальца — тёмная жидкость, тёплая, он чувствовал тепло, не трогая. Пахла. Железом, солью, чем-то живым, по-звериному живым.

Раду не стал трогать. Запер погреб. Ушёл в ночь, в улицы Бухареста, где никакой холодок под рёбрами не преследует тебя по пятам.

Утром — пусто. Чистый бокал, как и остальные. Ему показалось. Усталость, тусклый свет, воображение — обычные враги человека, работающего в подземелье.

Следующей ночью был ещё один. Другой бокал, та же жидкость, солоноватая. Раду дотронулся, коснулся пальцем, попробовал. Профессиональная привычка — пробовать всё, даже если все кричат, чтобы не пробовал.

Вкус узнал не сразу.

Но узнал.

Кровь.

Он сплюнул, вытер рот. Руки дрожали, о черт, как дрожали.

Лаборатория подтвердила: человеческая, группа А, резус положительный. Но с аномалиями, и это вот... это вот никак не кладётся в голову. Белковый состав, который не соответствовал ни одному из известных патологических состояний. Как если бы кровь принадлежала человеку, которого нет. Которого не может быть.

Каждую ночь наполнялся один бокал. Разные бокалы. Раду начал отмечать их маркером — тут записывал дату, час, свои размышления, которые, впрочем, никого не касались. За десять ночей десять. Все разные.

На одиннадцатую ночь в дальнем конце погреба обнаружилось зеркало.

Овальное, в бронзовой раме, мутное от возраста. Раду клялся (хотя кто его слушал), что раньше его здесь не было. Подошёл и посмотрел — в отражении стоял он. И рядом женщина. Молодая. Чёрные волосы, белое платье, в руке один из тридцати пяти бокалов.

Раду обернулся. Никого. К зеркалу — она ближе. Улыбается. Протягивает бокал.

Он отскочил, и музыка вдруг хрипела из стен, из кирпича, из самого фундамента: «Все идет по плану, а вместе с ним и я, а вместо неба мутная мгла...» Летов, этот голос, этот безумный голос.

Женщина в зеркале подняла бокал, отпила, улыбнулась шире. Зубы — белые, мелкие, острые, как у животного.

Раду выбежал.

Утром вернулся. Зеркала нет. На стене чистый кирпич, без следов крепления, без царапин, как будто его никогда не было и быть не могло.

Но на столе — тридцать пять бокалов. Все полны.

Раду не проверял. Не нюхал, не пробовал, не везил ничего в лабораторию. Просто стоял и считал: один, два, три... Досчитал до тридцати пяти.

А потом простучал все стены, все углы, каждый метр подвала. Нашёл ниши — тридцать пять замурованных ниш, во всех пусто, но на полу внутри каждой следы. Продолговатые, размером с человека, может, чуть больше.

Тридцать пять бокалов. Тридцать пять ниш. Тридцать пять чего?

Историк из университета покопался в архивах. Перезвонил через неделю: в двадцатых-тридцатых годах в здании жила женщина, имя неизвестно, записи неполные. Соседи называли её «хозяйка подвала». Принимала гостей. Мужчин. Они приходили и не уходили. По слухам, тридцать пять человек. Может быть, больше. Может быть, история врёт. История врёт часто.

Раду спустился в погреб. Бокалы стояли пустые, чистые, как будто и не было ничего. А на стене — след, овальный след в кирпиче, как отпечаток в воске от предмета, который висел здесь очень, очень долго.

«Каса Веке» закрылась через полгода. Новый повар жаловался: из подвала идёт запах. Из подвала, который замуровали.

Раду работает в другом ресторане. Иногда просыпается по ночам и ощущает вкус — солоноватый, теплый, металлический, словно кто-то поднёс бокал к его губам. И в зеркале ванной иногда, на долю секунды, видит её. С бокалом. С улыбкой.

Тридцать пять бокалов. Тридцать шестой — может быть, для него.

Сомелье Даниэль появился в винном погребе ресторана «Эклипс» в полнолуние. Его резюме было безупречным — замки Бордо, виноградники Тосканы, погреба Шампани. Но Алиса наняла его не из-за бумаг. Она наняла его из-за глаз — тёмных, как выдержанный Каберне, и таких же глубоких.

Его знания о винах граничили с невозможным. Он описывал урожаи столетней давности так, словно пробовал их лично. Называл имена виноделов, которых не было ни в одном справочнике. Рассказывал истории о виноградниках, сгоревших в войнах, которые давно забылись.

«Откуда ты всё это знаешь?» — спросила Алиса после особенно невероятного рассказа о бургундском урожае 1847 года.

«Хорошая память», — ответил Даниэль с улыбкой, которая не достигла глаз.

Она начала наблюдать за ним. Замечать мелочи. Он работал только в вечерние смены. Никогда не ел в ресторане. И главное — он никогда не глотал вино. Подносил бокал к губам, вдыхал аромат, держал во рту... но не глотал.

Однажды ночью, после закрытия, Алиса спустилась в погреб. Даниэль стоял среди стеллажей с бутылками, держа в руках что-то, что она не сразу узнала. Старинная бутылка без этикетки, запечатанная воском.

«Что это?»

Он вздрогнул — она никогда не видела его застигнутым врасплох.

«Это... моя личная коллекция».

«Можно попробовать?»

«Нет».

Он сказал это так резко, что Алиса отступила на шаг.

«Прости, — Даниэль поставил бутылку обратно. — Это вино... не для живых».

Она должна была уйти. Должна была забыть эту фразу. Но вместо этого она подошла ближе.

«Кто ты на самом деле?»

Он долго молчал. Потом взял с полки бутылку обычного Пино Нуар и протянул ей.

«Попробуй».

Алиса пригубила. Вино было превосходным — ягоды, специи, лёгкая горечь.

«Теперь закрой глаза».

Она послушалась. Почувствовала, как он приблизился. Его дыхание коснулось её шеи — холодное, как погреб зимой.

«Что ты чувствуешь?»

«Твоё присутствие».

«Нет. Глубже. Что ты чувствуешь в вине?»

Алиса сосредоточилась. И вдруг — это было как вспышка — она ощутила всё: солнце на лозе, руки сборщиков, старый пресс, дубовые бочки, годы выдержки в темноте...

«Время, — прошептала она. — Я чувствую время».

«Именно».

Она открыла глаза. Даниэль стоял так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Вино — это консервированное время, — сказал он тихо. — Момент, заключённый в бутылку. Виноделы об этом не задумываются, но я... я чувствую каждый год, каждый день. Каждую каплю солнца».

«Потому что ты...»

«Да».

Он не произнёс слово. Не понадобилось.

«Как давно?»

«С того урожая 1847 года, о котором я рассказывал».

Алиса поставила бокал. Её руки дрожали, но не от страха.

«А та бутылка? Без этикетки?»

Даниэль отвернулся.

«Это не вино».

«Я знаю. Но чего ты на самом деле жаждешь?»

Он повернулся резко, и Алиса увидела его глаза — они вспыхнули багровым, как бургундское на свету.

«Тебя. С первой ночи. Но я не трону тебя, Алиса. Я не такой».

«А если я хочу?»

«Ты не понимаешь...»

«Я понимаю, — она шагнула к нему. — Я провела рядом с тобой три месяца. Я видела, как ты смотришь на меня. Как отворачиваешься, когда я подхожу слишком близко. Как сжимаешь кулаки, когда я наклоняюсь над столом».

«Это опасно».

«Я знаю».

Она протянула руку и коснулась его щеки. Холодная, как мрамор. Но когда он прижался к её ладони, она почувствовала — под этим холодом бьётся что-то древнее и голодное.

«Одна капля, — прошептала она. — Только одна. Чтобы ты знал, какая я на вкус».

Он закрыл глаза. Его губы приоткрылись — и Алиса увидела клыки, белые и острые, как осколки луны.

«Если я попробую... я не смогу остановиться».

«Тогда не останавливайся».

Она запрокинула голову. Почувствовала его губы на шее — холодные, потом горячие. Острую боль — и сразу за ней волну наслаждения, от которой подкосились ноги.

Мир поплыл. Она слышала, как Даниэль пьёт — мерно, жадно, как умирающий от жажды. Слышала его стоны — почти страдальческие.

Потом он отстранился. Его губы были красными. Его глаза — человеческими.

«Ты... — он сглотнул. — Ты как урожай, которого больше никогда не будет. Как солнце, которого я не видел сто семьдесят лет».

Алиса коснулась шеи. Два маленьких прокола уже затягивались.

«Ещё», — попросила она.

«Нет. Если я возьму больше... ты изменишься».

«Может, я хочу измениться».

Он покачал головой.

«Не сейчас. Не так. Если когда-нибудь... это должен быть твой осознанный выбор. При свете дня — которого у тебя больше не будет».

Он поднял с пола бутылку Пино Нуар и налил ей бокал.

«Пей. Тебе нужно восстановить силы».

Алиса выпила. Вино показалось ей другим — ярче, глубже. Она чувствовала в нём всё: солнце, землю, время.

«Это из-за тебя?»

«Частично. Моя кровь в тебе. Немного. Достаточно, чтобы чувствовать мир иначе».

Она посмотрела на стеллажи — сотни бутылок, сотни законсервированных моментов.

«Научи меня, — сказала она. — Научи чувствовать время так, как чувствуешь его ты».

Даниэль улыбнулся — впервые по-настоящему.

«У нас много ночей впереди».

Он не знал, как сильно ошибался.

И как сильно был прав.