Лента контента

Раду Попеску был сомелье. Пятнадцать лет этого дела — и он знал о вине, кажется, всё. Или нет, не совсем — он давно разобрался, что знать о вине всё просто невозможно, и это его устраивало. Диплом из Бордо, работа в ресторанах Бухареста, Вены, Будапешта. Потом — усталь, эта смертельная усталь от чужих городов, от лиц, от акцентов, от вечного ощущения, что ты где-то не там. И он вернулся.

В Бухарест.
Где родился.

Старый погреб под «Каса Веке» дышал холодом. Семнадцатый век, может, шестнадцатый — кирпичные стены, которые смотрели на тебя как-то исподтишка, сводчатые потолки, покрытые копотью от свечей и каких-то древних факелов. Температура неизменно двенадцать градусов. Идеальное хранилище — всё как надо, и вообще, собственно, глупо спорить с природой, с физикой, с временем, которое здесь замерло ещё в Средние века.

Новый владелец захотел инвентаризацию. Хотел знать: что, сколько, где. В трёхстах метрах подземных коридоров. Раду подошёл к этому дело серьёзно — месячная работа, спешить не к чему. Он даже рад был неторопливости.

На третьей неделе нашёл нишу. Просто — постучал по кирпичу, слышал пустоту. Кладка новее, чем остальная, хотя «новее» — относительное понятие. Начало двадцатого века, может быть. Может, конец девятнадцатого. Раду позвонил владельцу.

— Вскрывайте.

Вот так просто.

За кирпичами — ниша, два на два метра, низкая. На полке внутри лежали бокалы. Хрусталь. Тридцать пять штук. Одинаковые, тонкие, изящные, явно дорогие. Каждый с осадком на дне — тёмным, засохшим, похожим на... на что? Раду достал один, поднёс к носу. Запах металлический, медный, в воздухе повисал привкус чего-то очень старого, очень мёртвого.

Не вино.

Он вынес все тридцать пять.

На каменном столе в центральном зале они выглядели красиво — хрусталь ловил свет от свечей, играл, переливался, как будто жил собственной жизнью. Раду уходил поздно. Ресторан наверху давно закрылся. Стены погреба издавали тихие звуки — потрескивание, дыхание кирпича. Раду обернулся на бокалы, и вот тогда он увидел: один из них был полон.

Не до краев. На два пальца — тёмная жидкость, тёплая, он чувствовал тепло, не трогая. Пахла. Железом, солью, чем-то живым, по-звериному живым.

Раду не стал трогать. Запер погреб. Ушёл в ночь, в улицы Бухареста, где никакой холодок под рёбрами не преследует тебя по пятам.

Утром — пусто. Чистый бокал, как и остальные. Ему показалось. Усталость, тусклый свет, воображение — обычные враги человека, работающего в подземелье.

Следующей ночью был ещё один. Другой бокал, та же жидкость, солоноватая. Раду дотронулся, коснулся пальцем, попробовал. Профессиональная привычка — пробовать всё, даже если все кричат, чтобы не пробовал.

Вкус узнал не сразу.

Но узнал.

Кровь.

Он сплюнул, вытер рот. Руки дрожали, о черт, как дрожали.

Лаборатория подтвердила: человеческая, группа А, резус положительный. Но с аномалиями, и это вот... это вот никак не кладётся в голову. Белковый состав, который не соответствовал ни одному из известных патологических состояний. Как если бы кровь принадлежала человеку, которого нет. Которого не может быть.

Каждую ночь наполнялся один бокал. Разные бокалы. Раду начал отмечать их маркером — тут записывал дату, час, свои размышления, которые, впрочем, никого не касались. За десять ночей десять. Все разные.

На одиннадцатую ночь в дальнем конце погреба обнаружилось зеркало.

Овальное, в бронзовой раме, мутное от возраста. Раду клялся (хотя кто его слушал), что раньше его здесь не было. Подошёл и посмотрел — в отражении стоял он. И рядом женщина. Молодая. Чёрные волосы, белое платье, в руке один из тридцати пяти бокалов.

Раду обернулся. Никого. К зеркалу — она ближе. Улыбается. Протягивает бокал.

Он отскочил, и музыка вдруг хрипела из стен, из кирпича, из самого фундамента: «Все идет по плану, а вместе с ним и я, а вместо неба мутная мгла...» Летов, этот голос, этот безумный голос.

Женщина в зеркале подняла бокал, отпила, улыбнулась шире. Зубы — белые, мелкие, острые, как у животного.

Раду выбежал.

Утром вернулся. Зеркала нет. На стене чистый кирпич, без следов крепления, без царапин, как будто его никогда не было и быть не могло.

Но на столе — тридцать пять бокалов. Все полны.

Раду не проверял. Не нюхал, не пробовал, не везил ничего в лабораторию. Просто стоял и считал: один, два, три... Досчитал до тридцати пяти.

А потом простучал все стены, все углы, каждый метр подвала. Нашёл ниши — тридцать пять замурованных ниш, во всех пусто, но на полу внутри каждой следы. Продолговатые, размером с человека, может, чуть больше.

Тридцать пять бокалов. Тридцать пять ниш. Тридцать пять чего?

Историк из университета покопался в архивах. Перезвонил через неделю: в двадцатых-тридцатых годах в здании жила женщина, имя неизвестно, записи неполные. Соседи называли её «хозяйка подвала». Принимала гостей. Мужчин. Они приходили и не уходили. По слухам, тридцать пять человек. Может быть, больше. Может быть, история врёт. История врёт часто.

Раду спустился в погреб. Бокалы стояли пустые, чистые, как будто и не было ничего. А на стене — след, овальный след в кирпиче, как отпечаток в воске от предмета, который висел здесь очень, очень долго.

«Каса Веке» закрылась через полгода. Новый повар жаловался: из подвала идёт запах. Из подвала, который замуровали.

Раду работает в другом ресторане. Иногда просыпается по ночам и ощущает вкус — солоноватый, теплый, металлический, словно кто-то поднёс бокал к его губам. И в зеркале ванной иногда, на долю секунды, видит её. С бокалом. С улыбкой.

Тридцать пять бокалов. Тридцать шестой — может быть, для него.