Тёмная романтика

Я не помню, как спустился с холма. Помню только: коленки дрожат, и во рту железо. Будто пожевал старый пятак. Внизу, у вездехода, меня ждал Барбридж — то, что от него осталось, — и спросил одно слово: «Сбылось?». Я ответил: «Не знаю». Это была чистая правда.

Прошло года полтора. Я живу. Тоже своего рода чудо.

Гута со мной не живет. Не ушла, нет. Просто — как бы сказать — мы теперь в одной квартире и в разных мирах. Она утром встает, ставит кофе, идет на работу — устроилась в библиотеку Института, на полставки, — а я сижу у окна и смотрю во двор, где играет Мартышка.

Мартышка играет.

Вот, собственно, главное.

Она играет, как нормальный ребенок. Она прыгает через скакалку, кричит другим детям: «Эй, Сашка, стой, я водю!», она ест мороженое и роняет его на пыльное платье, и Гута его стирает, и в этот момент я вижу Гутино лицо — счастливое, тихое, как у человека, которого долго мочили под холодным дождем, а потом наконец впустили в теплую комнату.

И все было бы хорошо. Сталкер.

Если бы не одна вещь.

Мартышка иногда — не часто, раз в месяц — подходит ко мне и говорит:

— Папа.

— Да, — говорю.

— Папа, тот человек опять приходил.

И смотрит на меня снизу вверх своими темными, серьезными глазами, в которых нет ничего нечеловеческого. Обыкновенные глаза семилетней девочки, чуть усталые.

— Какой человек, малыш?

— Длинный. У окна стоит. Когда ты спишь.

Я сглатываю.

— Это сон, малыш. Тебе приснилось.

— Нет, папа. Он улыбается. И говорит — «передай папе спасибо».

Все. Дальше она уходит. Идет в свою комнату, садится на пол и складывает кубики — у нее их штук, наверное, четыреста, я ей покупаю, потому что только за кубиками она перестает смотреть в окно.

Я сначала пил. Потом перестал.

Знаешь, почему перестал? Не из-за Гуты. Не из-за Мартышки даже. Из-за того, что однажды утром, после очередного запоя — мерзкого, как только мои запои бывают, — я пошел к раковине умыться, поднял голову — и в зеркале увидел не свое лицо. То есть мое, конечно. Глаза мои, нос мой, шрам над губой — мой, вот этот, еще с восемнадцати лет. Но какое-то секунду — может, две — лицо в зеркале улыбалось. А я не улыбался.

С тех пор я не пью.

К Зоне я не подхожу. Слышите, никто? Не подхожу. И ребятам не советую. Бочка ходил в прошлом году — не вернулся. Костлявый Фил вернулся, но без памяти, без речи и без правой половины тела.

А Шар по-прежнему лежит в Карьере.

Два раза — точно знаю — туда лазили какие-то французы. Один раз — англичане. И еще раз — какие-то совсем уж темные ребята. Никто из них не вышел. Шар, видимо, переборчивый стал. Или насытился. Или, может, ждет чего-то такого, чего у этих новых ходоков нет.

А у меня было.

Вот в чем фокус, понимаешь?

У меня — было.

Я долго думал, что я тогда сказал. Не помню до сих пор — потому что, как я стоял на коленях перед этим золотым шаром, у меня в голове крутилась всякая дрянь, ошметки, обрывки, лица. И из этого месива вырвалось наружу — что? Какие-то слова. Какое-то желание. Я их не помню.

Но одно я знаю точно. Я просил счастья — для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным. Это я повторял за Мертвяком, в его последние секунды, потому что больше повторять было не за чем. Это его слова, не мои.

И я думаю иногда: а что, если оно — это золотое, кругленькое, инопланетное — приняло заявку буквально? Что, если оно сейчас — медленно, по полчаса в сутки, по миллиметру в год — раздает это самое счастье? Не оптом. В розницу. По кусочку. И потому Гута снова улыбается, и потому Мартышка играет в скакалку?

А длинный человек у окна — это просто посыльный. Курьер. И говорит он спасибо не мне. Спасибо он передает от тех, до кого этот ползущий миллиметр уже дошел. А Костлявый Фил и Бочка — это те, кому не положено по очереди.

Глупо? Глупо, конечно. Я понимаю, что глупо. Я был ходоком, я не философ. Не мое это дело — судить, как устроен Шар. Может, он просто кусок их инопланетного мусора. Окурок, который они уронили на пикнике.

Но вот сижу. Смотрю в окно. Гута внизу выбивает половики — звук такой, домашний, добрый. Мартышка скачет на одной ножке. И впервые за всю мою сталкерскую жизнь я думаю не о том, как пройти, а о том, как остаться.

Это, в общем-то, все, что я хотел записать. Тетрадь спрячу. Мартышка, когда вырастет, пускай прочтет. Если, конечно, Шар к тому времени не передумает.

Зима в этом году выдалась мерзостная — слякотная, гнилая, с тем сырым ветром, от которого ноют все старые рубцы и все старые обиды. Шарик — то есть, простите, теперь снова Шарик, ничего не поделаешь, — лежит у камина и спит. Спит как пес. Не как человек, у которого сняли несвойственное ему обличье, а как нормальная, благополучная собака, которой подкладывают телятину.

Я же, Филипп Филиппович Преображенский, докладываю самому себе: эксперимент окончен. Эксперимент окончен — и однако же я не сплю четвертую ночь.

Причина проста.

Вчера утром, в одиннадцать часов сорок минут, в передней раздался звонок — и вошел человек. Не Швондер, нет. Швондера перевели на хозяйственный фронт. Туда ему и дорога.

Вошел другой. Высокий, худой, в пенсне на узком носу, в черном пальто хорошего, еще дореволюционного сукна. Зина приняла у него галоши — аккуратнейше, без обычной ее небрежности, — и доложила:

— Филипп Филиппович, к вам товарищ Шапиро. Из, простите, наркомата.

Я принял его в кабинете.

Он сел. Положил папку. Снял пенсне. Протер. Надел обратно. И, не глядя мне в глаза, произнес ровным, скучным голосом, каким произносят приговоры:

— Профессор. До нас дошли сведения о вашем последнем опыте. О гражданине Шарикове Полиграфе Полиграфовиче. И о его, простите, обратной трансформации.

Камин трещал. Я молчал.

— Сведения были рассмотрены. Опыт ваш представляет собой государственный интерес чрезвычайной остроты.

— Вот как, — сказал я.

Да. Именно так я и сказал. Сухо. Я не дал ему ни одной зацепки — ни вздоха, ни поднятой брови. Двадцать пять лет работы с пациентами научили меня не двигать ни единым мускулом.

— Профессор, нам нужны кадры. Из несознательного материала — превращать в сознательного гражданина. Без долгого процесса воспитания. Хирургически. Раз — и готово. Представляете перспективу?

Я представил. И в желудке у меня сделалось холодно — по-стариковски холодно.

— Видите ли, любезный, — сказал я ровно, — то, что вы изволите называть «раз — и готово», на практике дает нам существо, которое крадет галоши, душит кошек на лестницах и пишет доносы на собственного благодетеля. Это не кадр. Это катастрофа.

— Но Шариков был лишь первым опытом.

— Не соглашусь.

— Профессор...

— Не соглашусь, голубчик. Я не преобразовывал собаку в человека. Я навязал собаке человеческие железы — и получил скота с двумя органами речи. Подлинный человек делается тысячелетиями. И когда вы попытаетесь срезать этот путь скальпелем, вы получите Шарикова. Только их будет миллион. И они вас съедят.

Он снял пенсне. Долго протирал. Надел.

— Это, — сказал он тихо, — ваш окончательный ответ?

— Окончательный.

Он встал. Поклонился. Не сухо, не зло — задумчиво. И у двери, уже взявшись за ручку, обернулся.

— Филипп Филиппович. Подумайте до пятницы. И еще. — Он чуть понизил голос. — Бумаги ваши — журналы, протоколы — желательно, чтобы они находились в надежном месте.

Дверь за ним закрылась мягко.

Я остался в кабинете один. Тишина была такая, что я слышал, как тикают часы у Дарьи Петровны на кухне. Шарик спал у камина, и я смотрел на его седеющий загривок, и мне казалось, что во сне он улыбается. Собачьей своей, виноватой, ничего не помнящей улыбкой.

Я снял с полки три тетради. Голубую, черную и ту, в которой Борменталь записывал почасовые наблюдения. Открыл первую попавшуюся страницу. «11 ч. 30 мин. Гм-гм. Сказал «отлезь, гнида»...».

Отлезь, гнида. И ради того, чтобы получить миллион таких — товарищ Шапиро в черном пальто хорошего сукна готов был... да все, в сущности, готов был.

Камин трещал. Я наклонился, открыл дверцу, и одну за другой — голубую, черную, борменталевскую — отправил тетради туда. Бумага вспыхнула радостно. Огонь поднялся, осветив на мгновение портрет Мечникова на стене.

— Простите, Илья Ильич, — пробормотал я. — Иначе никак.

Зашевелился Шарик. Поднял голову. Посмотрел на огонь. Зевнул — широко, по-собачьи. И снова положил голову на лапы.

Я сидел до полуночи. В пятницу, я полагаю, придет другой. Или этот же. И разговор будет иной — не вежливый, и не с пенсне. Что ж. Мне семьдесят первый год. Квартиру они отнимут. Пациентов разгонят. Шарика, если успею, отдам Дарье Петровне.

Главное — что в той папке, которую товарищ Шапиро нес под мышкой, не будет ни одной моей строчки. Метод умрет со мной. И слава Богу.

Я затушил настольную лампу. На улице, под фонарем, кто-то стоял — высокий, в черном пальто. Может, мне померещилось. В мои годы человеку много чего мерещится по ночам.

Прошло, должно быть, лет семь с того дня, как «Испаньола» вернулась в Бристоль. Я часто говорил себе: довольно. Хватит. Море отдало мне все, что могло, — и забрало, что хотело. Но однажды весной, когда яблони у нас в Черном Холме стояли белые, как пена под форштевнем, в трактир «Адмирал Бенбоу» — да, я снова там, мать моя умерла, и я держу его — пришел человек.

Он сел в углу и попросил рому. Голос у него был — будто кто-то тащил камень по гальке. Я взглянул раз. Потом другой. И в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Посетитель.

Лицо обветренное, бровь рассечена надвое старым шрамом, на левой руке не хватало двух пальцев. На колене — мешок из просмоленной парусины, и мешок этот он держал так, как мать держит больного ребенка.

Я принес ему рому. Он поднял на меня глаза — серые, выцветшие, и спросил без всяких подходов:

— Ты ли Джим Хокинс?

— Я, — сказал я. И добавил: — А вам какое дело, сударь?

Он усмехнулся. Не зло — устало. Так усмехаются люди, которые много лет несут что-то тяжелое и наконец видят, кому это можно отдать.

— Меня зовут Эйб Маккри. На «Морже» меня звали Сухарь. Я был у Флинта на побегушках, мальчишкой, — таким же, каким ты был на «Испаньоле». И я единственный, кто остался жив из тех шестерых, что зарывали на Острове Скелета не один сундук, а два.

Я поставил кружку. Поставил ее слишком резко — хозяйка из-за стойки оглянулась.

— Два, — повторил он. — Тот, что вы выкопали с доктором, — это была подачка. Так Флинт говорил: «Кто найдет первый — пускай радуется. Кто найдет второй — пусть пеняет на себя».

Я молчал. За окном свистнул ветер — тот самый соленый, от которого у меня всю жизнь чесались ноги бежать на пристань.

— Зачем вы пришли ко мне, — сказал я наконец, — а не к доктору Ливси?

— Капитан Смоллетт умер. Доктор Ливси стар. А сквайр Трелони, прости его Господь, не способен сохранить тайны. Остаешься ты.

— Я не пойду в море, — сказал я. — Слышите? Не пойду.

Он долго на меня смотрел. Молчание у него было особенное — не пустое, а как у моряка, который ждет, когда стихнет шквал.

— Я и не зову. Я пришел умирать, Хокинс. У меня в боку сидит пуля восемьдесят второго года. Месяц мне, или два — кто считает. Я хочу, чтобы кто-то знал. Не ради золота. Ради того, чтобы это не пропало с моими костями.

Он развязал мешок. Я невольно подался вперед — и тут же отпрянул, как будто меня обожгло.

Карта. Другая. Не та, что лежала в сундуке Билли Бонса, — у этой бумага была темнее, и края ее обуглились. На ней — тот же остров, но крестик стоял в другом месте: на самом северном мысе, где скалы и где Бен Ганн говорил: «Туда не ходи, парень, там нехорошо».

— Бен Ганн был козлятником. Его держали при сундуках, как держат собаку. А зарывали — мы. Тут лежит кое-что похуже золота, Хокинс. Судовой журнал «Моржа». С именами. Со счетами. С теми, кто платил Флинту, чтобы он топил их же конкурентов. Имена эти и сейчас живы — в Лондоне, в Бристоле, в палате лордов.

Я понимал. Я слишком хорошо понимал.

— Зачем же вы мне это говорите? — выдохнул я.

— Затем, что я не хочу унести это в землю. Сожги ее, если хватит духа. Закопай у себя в саду. Отдай доктору. Делай что хочешь. Но знай: пока эта бумага существует, на свете будет тлеть огонек, на который рано или поздно придут.

Он положил карту на стол. Поднялся. Расплатился — медной монетой и тремя серебряными, и я заметил, что одна из серебряных была старая, с профилем какого-то короля, которого я не узнал.

У двери он обернулся.

— И еще, Хокинс. Если придет человек — высокий, с лицом без бровей, — это Маркус Пью, сын того самого Пью, слепого. Он ищет карту уже шесть лет. Он не такой, как его отец. Он хуже.

Дверь хлопнула. Я остался один — с картой на столе, с непонятной серебряной монетой в кармане, с яблоневым цветом за окном.

Долго сидел. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал.

Потом я взял карту, вышел во двор, прошел мимо амбара — и остановился у старой яблони. Земля под ней была мягкая, черная, пахла дождем. Я подумал: вот сейчас вырою ямку. Уже почти присел. Но не присел.

Я вернулся в дом, поднялся в комнатку под крышей, отворил сундучок, в котором мать хранила нитки и медный наперсток, и положил карту на дно. Поверх — старый платок. Поверх платка — счетную книгу трактира. И закрыл крышку.

Я не знаю, правильно ли я поступил. Я знаю только одно: с этого вечера я стал хуже спать. По ночам мне снова, как мальчишке, мерещится попугай Сильвера, и его «Пиастры! Пиастры!» — но теперь к ним примешивается другое: «Имена. Имена. Имена».

И еще одно. Когда я утром спустился в общий зал, серебряная монета лежала не в кармане моей куртки, а на столе — ровно там, где Маккри ее оставил. Хотя я готов поклясться, что вечером забрал ее с собой.