Лента контента

Эй,
асфальт!
Ты — сволочь гладкая,
ты — лощеный,
ты — в пиджаке.
По тебе
прошел я с лопаткою,
с кровью
на правом виске.

Город.
Железо.
Гудок.
И — точка.

А дальше — бегом, бегом —
до площади,
где трамвай,
как раненая бабочка,
бьется
провисшим
крылом-проводом
об столбы,
об афишные тумбы,
об мокрый
лоснящийся пах
асфальта,
об руки прохожих,
спешащих
с портфелями
в скверы,
в конторы,
в продмаги,
в никуда —
в самый вкусный,
самый
полезный из адов!

Я
кричу.
Не слышит никто.

Гражданин в шляпе —
кивает.
Гражданка в перчатках —
плывет.
Милиционер —
регулирует, важный,
как римский сенатор
на пенсии.
А я —
с лопатой,
в грязи по колено,
в краске,
в известке,
с ведром на плече —
я
что? я —
бесплатное приложение
к этой
расчудесной
витринной
речи!

Стоп.

Думаю: ладно.
Выдохну. Покурю.
Достану из кармана
комок махорки,
спичку,
плевок,
и себя самого —
в три погибели,
на корточках,
у чугунной решетки
над теплой
котельной
душой
города.

Город,
ты — мой.
Я тебя
не отдам.
Ни биржевику,
ни поэту-эстету,
ни той,
что в шелка
закутала спину
и едет
на
антикварном
взлете
daimler-Бенце.

Город,
я — твой
каменщик,
штукатур,
кровельщик,
звонарь,
кочегар,
я
твой нерв,
твой кулак,
твой охрипший
фабричный
хрип.

И потому —
счет.
Город,
дай счет.
За сапоги — раз.
За надежду — два.
За мою
не дожитую
до тридцати
голову —
круглую сумму, прошу,
с приплатой
за каждое
мутное
утро,
когда
я вставал
не с той
ноги,
с той стороны
кровати,
где кровать
была —
доской.

Ты
не ответишь.

Ладно.
Пойду —
строить тебя
дальше.
С лопаткой.
С руганью.
С песней —
кривой,
не оркестровой,
с гудящей,
как провод
под током,
с той, что —
не для салона,
а для
живого,
для
двуногого,
для
утреннего,
для
рабочего
уха!