Ночные ужасы

На Витебщине осенью туман приходит с полей раньше темноты. Лен уже вылежался, серый, мокрый, лег рядами до горизонта — и вот из этих рядов, из низин у речки, к вечеру начинает подниматься белое. Медленно. Сплошняком. К девяти дорога от Глубокого на деревни исчезает совсем: едешь как в молоке, фары упираются в стену и гаснут в ней.

Аля отработала вторую смену на льнокомбинате. Руки в мелких порезах от костры, пахнет от нее пылью и машинным маслом — привычно, по-родному. Ей девятнадцать. Дома, в Ушачах, ждет мать с драниками и телевизором.

Автобус не пришел.

Последний рейс просто не появился из тумана. Она постояла на остановке минут пятнадцать. Или двадцать — кто их считал, эти минуты, когда зябко и пусто и фонарь над головой гудит, как оса в банке.

Потом из молока вынырнули фары.

Служебный газик, зеленый, с гербом райпо на дверце. Стекло опустилось, из салона пахнуло теплом и бензином, и приветливый мужик лет сорока улыбнулся:

— Замерзла, красавица? Тебе куда? На Ушачи? По пути. Садись, чего мокнуть.

Обычный. Пиджак, кепка, спокойные руки на руле. Свой в доску. Аля и села — а кто бы не сел.

В салоне играло радио. Шевчук пел негромко, тягуче, будто про эту самую дорогу:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами…»

— Хорошая песня, — сказал водитель и прибавил звук. — Люблю осень. Тихо. Никто не мешает.

Ехали молча. Туман тек по стеклу. Аля смотрела вперед — и не сразу, а как-то боком заметила: на зеркале заднего вида болтается женский шарф. Тонкий, шелковый, в цветочек. Совсем не мужской.

— Жены? — спросила она просто так.

Руки на руле чуть дрогнули.

— Забыла одна, — сказал он и улыбнулся зеркалу. — Пассажирка. Их у меня много ездит.

Машина свернула. Аля знала эту дорогу с детства — и точно знала, что на Ушачи не сворачивают. Тут уходит грунтовка в поля, к старым сушилкам, где летом никого, а осенью и подавно.

— Нам же прямо, — сказала она. Голос вышел тонкий.

— Срежем, — ласково ответил водитель. — Так быстрее. Ты не бойся. Я тут каждую канаву знаю.

Бардачок был приоткрыт. И оттуда, когда газик тряхнуло, выскользнула картонная папка. Развязалась. На колени Але лег тетрадный лист, исписанный ровным почерком. Она прочла верхнюю строчку раньше, чем успела подумать, что читать не надо: «В редакцию районной газеты. Милиция ищет не там. Я снова напомню о себе этой осенью, а виноватого возьмут другого…»

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Любопытная, — сказал водитель уже без улыбки. Радио все пело про плачущее небо. Он потянулся правой рукой к зеркалу — к шарфу. Снял его. Намотал на кулак. Машина катилась в туман, к черным силуэтам сушилок, и замедлялась.

— Мы уже почти приехали, — сказал он. — Осень. Тихо. Никто не помешает.

Аля рванула ручку двери на ходу. Дверь поддалась. В лицо ударил холодный, мокрый, пахнущий льном воздух — и она вывалилась в белое, покатилась по обочине, вскочила и, не разбирая дороги, кинулась в поле. За спиной скрипнули тормоза. Хлопнула дверь. И в тумане, размеренно, без спешки, зашуршали по стерне тяжелые шаги.

Он не бежал. Он знал, что бежать некуда — вокруг на километры только лен да туман.

В Иркутске зимой Ангара не замерзает. Тридцать градусов, а она парит — идешь по набережной, и над черной водой висит пар, будто под рекой кто-то варит огромный суп. Деревянные дома в Глазковском предместье тонут в этом пару по самые наличники. Резные, кривые, теплые дома. Красиво. И жутко, если честно.

Я ночная медсестра в старой поликлинике на Маратовской. Профессия у меня спокойная: ночью больных нет, только я, чайник да картотека. Пью растворимый кофе — плохой, но горячий. И грызу сушки. Соседка смеется: как ты в мертвецкой тишине не боишься? А я привыкла. Больница — это ведь дом, где болезни живут по расписанию. Ничего личного, все по часам, все под контролем. Мертвых тут не держат, а живые до утра спят по своим квартирам за рекой.

Город я люблю. Люблю, как под утро над Ангарой встает розовый пар и купеческие особнячки на Карла Маркса делаются игрушечными. Люблю сквер у драмтеатра, где летом продают омуль горячего копчения, а зимой — каленые кедровые орешки в кульках из газеты. Люблю свой маршрут на работу: через мост, мимо ледокола-музея, вниз по обледенелой лесенке к деревянным домикам, где пахнет печным дымом и мороженой рябиной. В такие ночи кажется, что этот город тебя бережет.

В ту ночь мне выдали задание: разобрать архив за старые годы. Списать в утиль журналы вызовов на дом — их держат тридцать лет, а потом жгут.

Пыль. Мышиный помет. Химический карандаш, выцветший до сиреневого. Я листала машинально, зевала — и вдруг рука сама остановилась.

Один доктор. Детский. Ходил по вызовам к малышам и к одиноким старухам — к тем, кто откроет дверь белому халату не глядя. В его графе, из ночи в ночь, слишком часто стояла короткая пометка. Одно слово. «Летально».

У детского врача. Раз за разом. И почерк спокойный, ровный, с завитушками. Такой почерк бывает у человека, который любит свою работу.

Я отложила журнал. В горле стало сухо. Батарея под окном булькнула — и замолчала. И весь дом будто прислушался вместе со мной: перестали потрескивать половицы, стих ветер в форточке, только где-то в глубине коридора капала вода из крана. Кап. Кап. Как отсчет.

В регистратуре кто-то был.

Нет. Не так. В регистратуру кто-то стучал — с той стороны стеклянного окошка, из темного холла, куда я не заходила. Мягко. Костяшками. Так стучат воспитанные люди.

— Заперто! — крикнула я. — Ночью приема нет, вызывайте скорую!

Стук повторился. И голос — тихий, теплый, будто медом мазанный:

— Открой, дочка. Я свой. Я только послушаю сердечко.

В приемнике на подоконнике — я его на ночь всегда включаю, чтоб не так пусто, — сквозь шип поймалась старая песня. Бутусов пел ровно, обреченно:

«Круговая порука мажет, как копоть…
Скованные одной цепью,
связанные одной целью».

Я смотрела на матовое стекло окошка. За ним, в темноте холла, качнулась тень. Белая. Длинная, до пола. Халат.

— Ну что же ты, — ласково сказал халат и приложил ладонь к стеклу. Гладкую, ухоженную ладонь врача. — Я к деткам всю жизнь по ночам ходил. Мне всегда открывали.

Стекло под ладонью запотело — изнутри, с моей стороны, хотя рука была снаружи. Я попятилась. Задела чайник, он с грохотом полетел на пол, и я, кажется, тоненько взвизгнула, как та старуха из журнала, у которой в графе стояло короткое слово.

— Не бойся, — сказал он совсем близко, будто окошка между нами уже не было. — Я быстро. Ты только дыши. Вот так. Хорошая девочка.

Я бросилась к телефону на стене. Крутила диск скорой, а он все щелкал вхолостую — линия мертва, гудка нет, только в трубке дышат. Ровно. Спокойно. С той стороны.

А в холле уже скрипнула дверная петля. Ту дверь я вечером точно запирала. Точно. Я это помню.

Белое подплывало ближе.

Проявитель пахнет уксусом и почему-то осенью. Тридцать лет прошло, а руки все те же: поднесешь кружку к лицу — и вместо чая чувствуешь эту кислятину. Чай, кстати, я пью с чабрецом. Не из любви к нему — из упрямства. Мать так заваривала.

Меня зовут Гриша, и я кручу кино.

Дом культуры на улице Гагарина в Невинномысске — это здание, похожее на торт, который слишком долго простоял на жаре. Колонны есть, лепнина есть, а все будто чуть оплыло вниз. Через реку дымит комбинат, круглые сутки, без выходных, и когда с Кубани натягивает туман, дым мешается с ним, и к утру город становится молочным. Глухим. Фонари на Гагарина горят через один — вторую половину так и не починили с советских времен, да теперь уж, наверное, и некому.

Аппаратная у меня на втором этаже, за тяжелой железной дверью. Тесно. Пахнет пылью, канифолью и той самой уксусной химией. Я тут царь.

До меня царем был Виктор Палыч.

Я его почти не застал — так, пару раз в коридоре, сухой, вежливый старичок с гладкими руками. Странно вежливый. Он вел при ДК турклуб «Ветер», водил мальчишек в горы, учил вязать узлы, снимал про них любительское кино. Показывал на утренниках: вот пионеры лезут на скалу, вот привал, вот веселые лица. Родители умилялись. Отпускали своих охотно — при таком-то человеке.

Потом Виктор Палыч то ли уехал, то ли сгорел на даче. В городе про это говорят по-разному и всегда вполголоса.

А коробки остались.

Я полез за ними в прошлую субботу — искал чистые бобины. Дальний стеллаж, за фанерой. И там, в темноте, аккуратным рядком стояли жестянки. На каждой — карандашом, мелко: имя. Толик. Женя. Славик. Не «Скала-1», не «Поход в Домбай». Имена. Как подписывают банки с вареньем.

Десять штук.

Надо было выкинуть. Я не выкинул. В том-то и беда, что человек, всю жизнь смотревший на пленку, не может ее не посмотреть.

Зарядил «Толика».

Сначала — обычное. Мальчишка лет двенадцати на поляне, машет в камеру, смеется. Потом кадр дергается. Мальчик уже с закрытыми глазами, стоит прямо, как оловянный, а чья-то рука — гладкая, ухоженная — что-то делает у его шеи. Веревка. Постановка «обморока», как он это называл на афишах. Наука, гипноз, ничего страшного.

Пленка кончилась. Хвост защелкал по кожуху: тр-тр-тр-тр.

Я выключил. Долго сидел. Кофе остыл. Впрочем, я его и не грел.

На улице кто-то включил приемник — из открытого окна напротив поплыл Цой, тихо, простуженно:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
небесный пастух пасет облака…»

И дальше, совсем уж не к месту весело:

«Тем, кто ложится спать —
спокойная ночь».

Вот тут проектор и застучал.

Сам. Без меня. Я к нему не прикасался — стоял у стены, у рубильника, руки в карманах. А он щелкнул, лампа налилась, и в пыльном столбе света на белой стене снова возникла поляна. Пустая. Только веревка висит с ветки и качается, будто кто ее только что тронул.

За спиной, у железной двери, потянуло уксусом.

Свежим. Как из ванночки с проявителем — а у меня в аппаратной проявителя нет уже лет пятнадцать.

Я не обернулся сразу. Не смог. Просто стоял и слушал, как за дверью, в коридоре без фонарей, кто-то ровно, аккуратно дышит. И как гладкая рука — я откуда-то точно знал, что гладкая, — тихонько, по-хозяйски пробует ручку.

Раз. Другой.

— Гриша, — сказали из-за двери. Вежливо. Ласково. — Открой, мальчик. Я тебя сниму.

Проектор все стучал: тр-тр-тр-тр. А на стене веревка качалась уже сильнее — будто на нее вот-вот кто-то повиснет. И я, дурак, поймал себя на том, что делаю к двери шаг. Один. Как оловянный.

Рельс — честная штука. Простучал молотком: звенит чисто — цел; отдает глухо, с дребезгом — трещина, беда, снимай состав. Рельс не соврет. Люди врут. Степь врет. А рельс нет.

Федор был путевым обходчиком тридцать лет. Перегон под Шахтами, Ростовская область: с одной стороны — насыпь и полотно, уходящее в обе стороны в никуда, с другой — лесополоса. Посадки. Ряды акаций и кленов, что тянутся вдоль дороги через всю степь, темные, глухие, полные шороха.

Степь ночью — это простор без конца. Терриконы старых шахт стоят на горизонте черными пирамидами. Пахнет полынью, угольной пылью и нагретым за день железом. Где-то далеко лает собака в поселке, гудит электричка Ростов — Лихая. Красиво. Пусто. Одиноко до звона.

Федор одиночество любил. Термос чая с лимоном — обязательно с лимоном, кислое бодрит, — пара беляшей с автовокзала, транзистор в кармане телогрейки, фонарь, молоток на длинной ручке. И — вперед, вдоль насыпи, простукивать стыки.

Лесополосу он не любил.

Потому что помнил. В восьмидесятые тут, на этих перегонах, в этих посадках, творилось такое, о чем в Ростовской области до сих пор говорят вполголоса. Как с электричек уходили люди — женщины, подростки — и не возвращались. Как находили их в лесополосах, вдоль полотна. Как того, кто это делал, искали годами: обычного, тихого, интеллигентного, в очках, с портфелем. Он знакомился на станциях, заговаривал ласково, звал за собой в посадки — показать грибы, короткую дорогу, что угодно. И люди шли.

Его поймали. Давно, еще при Союзе, и с ним же и покончили, как положено. Так чего теперь вспоминать.

В ту ночь Федор шел по перегону, простукивал стыки, и из транзистора в кармане хрипел Гребенщиков: «Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать...» Хорошая песня, тревожная. Под нее хорошо думается о том, о чем днем не думаешь.

Из лесополосы его окликнули.

— Федор Иваныч!

Он остановился. Голос шел из посадок, шагах в двадцати, из глухой черноты между стволами. Вежливый. Мягкий. Интеллигентный.

— Кто там? — Федор поднял фонарь. Луч уткнулся в стену акаций и утонул.

— Да свои, свои. Иди сюда на минуту, тут такое дело. Помощь нужна.

Федор не двинулся. По спине прошло холодом — не от ветра. Откуда там кто-то знает его имя-отчество. Тут на десять верст ни души.

— Выходи на свет, — сказал он. — Ко мне выходи. Я в посадки не пойду.

Из темноты помолчали. А потом сказали — все так же ласково, только теперь Федор расслышал, что голос стоит на месте, а слова будто движутся, обходят его по кругу, из-за спины, слева, справа:

— Ну что ты, Федор Иваныч. Тут всего пара шагов. Сойди с насыпи. Всего два шага в траву. Я тебе кое-что покажу. Ты всю жизнь ходишь мимо и не знаешь, что тут, в посадках. А я покажу.

— Не пойду, — сказал Федор. Голос сел. Он крепче сжал молоток.

— Все так говорят сперва, — сказал голос, и в нем проскользнула улыбка. Терпеливая. — А потом сходят. Все сходят с насыпи рано или поздно. Кто по грибы. Кто дорогу спросить. Кто просто устал идти по железу. Устал, Федор Иваныч? Тридцать лет по одному и тому же. Сойди. Отдохни в тенечке.

Лесополоса зашевелилась. Не от ветра — ветра не было. Акации качнулись все разом, будто кто-то пошел сквозь них к насыпи, раздвигая ветки. Шорох, шорох, ближе. Федор попятился по шпалам, не сводя фонаря с черной стены посадок.

И тут он ступил в темноту между шпал — оступился, нога ушла с насыпи в траву, в тот самый шаг, к которому его звали. Всего один шаг. Трава была теплая, живая, и что-то в ней сомкнулось вокруг щиколотки — не рука, не корень, что-то среднее, — и потянуло. Мягко. Ласково. Вниз, в лесополосу.

Федор ударил молотком.

Не глядя, вниз, по тому, что держало ногу, — со всей тридцатилетней силой. Молоток вошел во что-то, что не было ни землей, ни деревом, издало короткий глухой звук — тот самый, с каким отзывается треснувший рельс, — и хватка разжалась.

Федор рванул на насыпь. Влез на полотно, на честное железо, и побежал. Не оглядываясь. За спиной лесополоса ревела шорохом, и голос — уже не ласковый, а страшный, скрипучий — кричал ему вслед: «Все равно сойдешь! Все сходят! Я подожду!»

Вдалеке загорелся прожектор. Из-за поворота, гудя, шла ночная электричка Ростов — Лихая. Федор бежал по шпалам ей навстречу, в свет, и Гребенщиков в кармане пел: «...этот поезд в огне».

Электричка прогрохотала мимо, обдав его ветром и желтым светом окон, за которыми дремали люди, живые, теплые, ничего не знающие. И в этом свете лесополоса на миг стала просто посадками. Просто деревьями. Пустыми.

Федор дошел до будки к рассвету. Утром сдал смену, ничего не сказал. На щиколотке остался след — не синяк, не порез, а будто кольцо холодной кожи, что не сходит до сих пор.

Он все еще обходчик. По-другому не умеет. Но теперь он никогда не сходит с насыпи. Ни за грибами, ни срезать путь, ни спросить дорогу. И когда из посадок его зовут по имени-отчеству — а зовут его теперь часто, каждую третью-четвертую ночь, — Федор идет по железу вперед, стучит молотком по стыкам, слушает честный звон рельса и ждет, когда из-за поворота придет поезд. Тот, что не остановится. Тот, что в огне. Единственное, чего он теперь ждет.

Река Или течет мимо старого кордона так, будто ей нет до людей никакого дела. И правильно делает.

Аскар прожил здесь всю жизнь. Отец был егерем, и дед был егерем, и сам он егерь — тридцать лет, кордон у самой воды, там, где горы Заилийского Алатау спускаются к степи и переходят в бескрайние камыши. От Алматы часа два на машине: сначала яблоневые сады — тот самый апорт, что размером с два кулака и пахнет на весь дом, — потом сухая степь, потом река.

Место это Аскар любил так, как любят только родину. Летом камыши стоят стеной выше головы, шелестят, живут своей жизнью — фазаны, кабаны, сомы в омутах с теленка величиной. Осенью небо становится огромным и низким. Зимой Или дымится на морозе, и волки подходят к самому кордону.

Жил он один. Чай пил из пиалы, всегда с молоком и солью, по-степному, заваривал крепко. Ел бешбармак, что варил на неделю вперед, и лепешки, которые пек сам в старой печи. Курил только у реки — привычка, чтоб дома не пахло. И был у него транзистор, древний «ВЭФ», который он вечно чинил и никак не мог доломать до конца.

По ночам он слушал Или и радио.

В ту осень с того берега начал кто-то ходить.

Сперва Аскар решил — рыбак. Огонек на той стороне, в камышах. Далеко, версты полторы, брода там нет, лодки нет, а огонек есть. Стоит, не движется. Погаснет — и через ночь снова. Аскар списал на браконьеров, хотел даже съездить проверить, да все руки не доходили.

Потом огонек стал ближе.

Не на том берегу — на этом. В его камышах, шагах в трехстах от кордона. Аскар взял ружье, пошел. Никого. Только примятый тростник, будто кто стоял и ждал, и слабый запах — металлический, ржавый, как от старого железа под дождем. Собака его, старый волкодав Барс, к тому месту не подошла. Села, поджала хвост и тихо, страшно заскулила.

Вот тогда Аскару и вспомнилось то, о чем в этих краях помнят старики.

Как в конце семидесятых где-то тут, в предгорьях под Алма-Атой, пропадали женщины. Как находили в оврагах и камышах то, о чем вслух не говорят. И как тот, кто это делал, — говорили, — вставил себе железные зубы. Улыбался металлом. Ходил бесшумно, знал степь и реку как свои пять пальцев, и долго его не могли взять, потому что кто ж поверит в такое.

Его поймали. Давно, еще при Союзе. Так чего вспоминать.

Ночью Аскар сидел в кордоне и чинил транзистор. Наконец поймал волну — сквозь треск пробился Бутусов: «Скованные одной цепью, связанные одной целью...» Аскар усмехнулся. Хорошая песня. Про людей, которые все повязаны, никуда не денешься.

Барс за дверью взвыл — коротко, захлебнулся и замолчал.

Аскар выключил радио. Тишина. Река шумела. И в этой тишине, у самой двери, за дощатой стеной, кто-то встал. Он услышал — тихий скрип половиц крыльца под тяжестью. Раз. Другой.

— Барс? — сказал Аскар. Голос сел.

За дверью не залаяли. За дверью — улыбнулись. Аскар не видел, но знал: он услышал этот звук, тихий металлический скрежет, с каким железо трется о железо. Так скрипит несмазанная петля. Или — ряд металлических зубов, когда губы медленно расходятся в стороны.

— Пусти, хозяин, — сказал голос из-за двери. Хриплый, ровный. — Замерз я на реке. Погреться пусти.

— Иди отсюда, — сказал Аскар, снимая со стены ружье. — Стрелять буду.

— Стреляй, — согласился голос спокойно. И засмеялся — тихо, и в смехе снова этот скрежет, железо о железо. — Ты же меня не первый раз слышишь. Я давно хожу. Я ждал, пока ты один останешься. Ты теперь совсем один, Аскар. Барс уже не залает.

Откуда он знает имя.

Дверь дернулась. Крючок держал — хлипкий крючок, дедов еще, а держал. Дернулась еще, сильнее, доски заскрипели. По радио, которое Аскар вроде выключил, вдруг снова пробилось сквозь ночь: «...найдутся и те, кто придет за тобой».

Аскар выстрелил в дверь.

Грохнуло так, что заложило уши. В дощатой двери появилась рваная дыра с кулак. За дверью стало тихо. Совсем. Только Или шумела да ветер гнал камыши.

Он просидел с ружьем до рассвета, не двигаясь.

Утром он вышел. Барс лежал у крыльца, целый, без единой раны, — но мертвый, застывший, с оскаленной от ужаса пастью. На крыльце, в пыли, отпечатались следы. Босые. Мокрые. Они выходили из реки — из самой воды, где нет брода, — поднимались на крыльцо, стояли у двери. И уходили обратно в Или. Ни одного следа на суше в стороне. Только от воды и в воду.

Аскар засыпал землей то место в камышах, где скулил Барс. Кордон он не бросил — куда ему идти, это его река. Но теперь по ночам он не чинит транзистор и не слушает музыку. Он слушает воду. И когда с того берега загорается огонек, Аскар гасит лампу, садится в угол с ружьем и ждет рассвета. Он знает: однажды крючок не удержит. Река терпелива. И тот, кто ходит по ней, — тоже.

Трасса ночью живет по своим законам. Днем она просто дорога — Полоцк, Витебск, фуры, гаишники, семьи на дачу. А после полуночи становится чем-то другим. Длинным, темным, голодным.

Валентина знала это как никто. Двадцать лет она держала кафе «У поворота» на трассе под Полоцком — там, где дорога делает крутой изгиб перед мостом через Полоту, и фары встречных на секунду слепят, а потом уходят в темень. Придорожная точка: три столика, самовар, драники по-деревенски, чай, кофе из банки, полка с чипсами и вафлями «Полет».

Ночные гости у нее были свои. Дальнобойщики — этих она поила чаем и знала по именам, по маршрутам, по фотографиям детей на приборной панели. Автобусные — сонные, помятые. И редкие — те, кто стоял на остановке через дорогу и ждал попутку. Валентина этих не любила. Стоять ночью на трассе и садиться к незнакомцу — она бы за деньги не стала.

Белоруссия ночью пахнет мокрым лесом и соляркой. За кафе начиналась Беловежская темнота — не сама пуща, конечно, но лес густой, сосны в три обхвата, туман в низинах, как разлитое молоко. Красиво до жути. Валентина любила это место. Тут родилась, тут и помрет, наверное.

Женщину она заметила той осенью.

Стояла на остановке через дорогу. В плаще, с сумкой, лица под фонарем не разобрать. Стояла ровно, терпеливо, как стоят те, кому очень надо домой. Валентина еще подумала — куда ж ты, милая, в такой час, автобусов уже нет.

По радио в кафе играл Макаревич. «Вот, новый поворот, и мотор ревет...» Валентина подпевала, вытирая столы.

Машина выехала из-за поворота.

Тихо — вот что было странно. Мотор ревет, поется в песне, а эта шла беззвучно, будто катилась под горку с заглушенным двигателем. Старая, красная, не разберешь модель, из тех, каких давно не делают. Фары не горели. Она подкатила к остановке и встала рядом с женщиной.

Валентина замерла у окна с тряпкой в руке.

Женщина наклонилась к опущенному стеклу. Что-то сказала. Потом открыла дверь — и села. Плавно, без сомнений, будто ее ждали. Дверь закрылась беззвучно. Красная машина тронулась и ушла за мост, в туман, все так же тихо.

Валентине стало нехорошо. Не «тревога» — просто мерзкий холодок под ребрами, будто проглотила льдинку. Она вышла на крыльцо. Постояла. Дорога была пуста в обе стороны. Ни огонька.

И вот тут ее пробрало по-настоящему. Потому что вспомнилось — из детства, из бабкиных страшилок, из того, о чем в их краях старики говорили вполголоса. Как в семидесятые-восьмидесятые вот на этих самых дорогах между Витебском и Полоцком пропадали женщины. Ловили попутку — и все, с концами. Их искали. Их находили. А того, кто их подвозил, — вежливого, обычного, семейного, — не могли поймать восемнадцать лет. За это время посадили других. Невиновных. А он все ездил и ездил по этим дорогам, тихо-тихо, как та машина.

Его ведь поймали в конце концов. Давно. Так чего теперь.

Следующую ночь Валентина ждала машину. И через ночь. На третью — дождалась.

Снова женщина на остановке. Плащ, сумка, терпение. Валентина, не думая, выскочила на крыльцо и закричала через дорогу:

— Не садись! Слышишь?! Не садись ни к кому!

Женщина повернула голову. Медленно. Через всю ширину трассы Валентина увидела ее лицо — и не увидела. Овал, бледный, и вместо глаз — темнее темноты, две ямы, в которых стояла вода. Женщина смотрела на нее через дорогу этими ямами, и в них не было ни страха, ни просьбы. Только терпение.

Из-за поворота бесшумно выкатила красная машина.

Валентина хотела бежать через дорогу, оттащить, спасти — и не смогла сделать ни шагу. Ноги вросли в крыльцо. Она смотрела, как женщина наклоняется к стеклу, как открывается дверь. Как красная машина принимает ее. Как трогается.

И — на секунду — водитель повернул к Валентине лицо.

Он улыбнулся. По-доброму. Кивнул ей, как кивают доброй соседке. Спасибо, мол, хозяюшка, за беспокойство. И машина ушла за мост, в молоко.

Валентина заперла кафе изнутри и просидела до рассвета под прилавком, как девочка.

Утром приехал первый дальнобой, постучал — не открыто ли? Она открыла, бледная. Спросила его: видел ли на остановке кого? Красную машину? Он покачал головой. Пусто было, говорит. И — знаешь, Валентина, чудно: остановки-то через дорогу отродясь нет. Столб есть, а таблички «остановка» нет уже лет тридцать, автобусы тут не встают.

Валентина теперь на ночь занавешивает окно, что смотрит на трассу. И когда по радио заводят «Поворот», выключает. Она больше не хочет знать, что там несет новый поворот — пропасть или взлет. Она уже знает. Он несет красную машину. И место в ней всегда свободно.

Лошадь не соврет. Человек — сколько угодно, а лошадь нет.

Семеныч это усвоил накрепко за двадцать лет на конезаводе под Одинцовом. Днем тут ходят конюхи, наездницы в бриджах, приезжают москвичи покататься по выходным, пахнет сеном, навозом и дорогим шампунем для грив. А ночью остается он один. Сторож, ветфельдшер по совместительству, хромой после старой истории с жеребцом-двухлеткой.

Сорок голов на его совести до утра.

Ночная смена — это термос. Крепкий чай с чабрецом, который он рвал сам летом на дальнем поле, за третьей конюшней, у самой лесополосы. Бутерброды с салом — толстые, с чесноком, жена ворчала на запах, но жены давно нет, а привычка есть. Транзистор на подоконнике дежурки. И обход. Каждые два часа — обход.

Лошадей он знал по дыханию. Гнедого мерина Барона — по тому, как тот всхрапывал во сне; кобылу Пургу — по стуку копыта о доску; молодняк в дальнем ряду — по возне. Хороший табун — это ровный ночной гул, дыхание сорока больших теплых животных, шорох сена. Уютнее места нет.

Осень в тот год пришла рано и мокрая. По радио пел Шевчук: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Семеныч любил эту песню. Она была про него — про то, как все уходит, а ты стоишь и смотришь.

В ту ночь табун встал в третьем часу.

Он понял еще из дежурки — по тишине. Не было гула. Сорок дыханий разом задержались, будто кто-то накрыл конюшню ладонью. Семеныч отставил кружку. Такое бывает перед грозой. Но небо стояло чистое, звездное, холодное.

Он взял фонарь и пошел.

В первой конюшне лошади прижали уши. Все до одной. Стояли, вытянув шеи в одну сторону, к дальнему проходу, глаза белые в свете фонаря, ноздри раздуты. Барон бил копытом — глухо, часто, тревожно. Пурга хрипела.

— Тихо, тихо, — сказал Семеныч. — Кто тут вас пугает.

Он знал, кого они так боятся. Не волка — волка они тоже боятся, но иначе, суетливо. Так, до столбняка, до белых глаз, кони боятся только человека. Плохого человека.

В дальнем конце прохода, между стойлами, кто-то стоял.

Фонарь туда не добивал. Просто силуэт — мужской, невысокий, плотный, руки опущены. Стоял и смотрел, как Семеныч идет. Не двигался.

— Эй! — крикнул Семеныч. — Тебе чего тут? Закрыто!

Силуэт не ответил. И тут старику вспомнилось — некстати, как всегда вспоминается самое ненужное, — то давнее, о чем тут не говорят вслух. Как в восьмидесятые под Москвой, вот в таких же посадках, у таких же конюшен, пропадали подростки. Мальчишки, что бегали смотреть на лошадей. Их искали, находили в лесополосах. А тот, кто это делал, — говорили потом, — работал где-то рядом. С лошадьми. Тихий, вежливый, никто и подумать не мог. Дневной человек. Ночью — другой.

Его ведь поймали. Давно. И уж чего его тут вспоминать.

Семеныч сделал шаг. Силуэт качнулся — не шагнул, а именно качнулся, как на воде, — и стал ближе. На два стойла ближе. Барон заорал. По-настоящему заорал, дурным голосом, каким лошади кричат от смертельного ужаса, и весь табун откликнулся — сорок глоток, грохот копыт о доски, треск, кто-то бился в стенку денника.

Семеныч попятился. Фонарь дрожал в руке. Транзистор в дежурке за спиной допевал: «В лужах разлетаются птицы с облаками...»

Силуэт снова качнулся. Ближе. Теперь фонарь почти достал — и старик увидел, что у человека нет лица. То есть, было что-то на месте лица, овал, бледный, но черт не разобрать, будто их стерли ластиком, оставив только выражение. Спокойное. Терпеливое. Выражение человека, у которого впереди вся ночь.

Барон вышиб доску денника.

Полтонны гнедого ужаса вылетело в проход между Семенычем и тем, и понеслось, круша все, к воротам. За ним — Пурга. За ней — весь ряд, кони давили друг друга, рвались из стойл, и в этом грохоте, в этой лавине теплых тел старик прижался к стене, закрыл глаза и стал ждать конца.

Когда он их открыл, прохода не было видно за пылью и сеном. Табун ломился в дальний загон. А там, между стойлами, где стоял тот, — никого. Пусто. Только фонарь на полу светил в стену, и по стене медленно оседала соломенная труха.

К утру приехали хозяева, ругались: полконюшни разнесено, три лошади в мыле и порезах, Барон дрожит и не подпускает. Спрашивали Семеныча, что стряслось. Волк? Собаки?

Он сказал — да, собаки. Забрели, напугали.

Про то, что кони боятся так только человека, он не сказал никому. Он теперь берет на ночь двух своих кобелей и не ходит в дальний проход после трех. И когда Шевчук поет про плачущее небо, Семеныч выключает радио. Потому что осень — это когда все уходит. А кое-что, оказывается, возвращается.

Дверь — это последнее, что стоит между человеком и всем остальным миром. Аркадий знал это лучше многих.

Тридцать лет он ставил двери. Сперва деревянные, обитые бордовым дерматином, — в старых домах Марьиной Рощи, где на лестнице пахло кошками, жареным луком и почему-то валерьянкой. Потом пошли металлические. Потом бронированные, с ригелями в палец толщиной, с секретами, которые не вскрыть и за час.

Глазки он любил особенно.

Дома, в серванте за стеклом, у него стояла коробка из-под конфет «Ассорти», и в ней — десятка три старых дверных глазков. Латунные, стальные, с трещинами в линзе. Каждый он выкручивал из отслуживших дверей и оставлял себе, как зубной врач оставляет удаленные зубы. «Глаз дома», — говорил он клиентам и сам смеялся, а они нет.

Пил он чай. Крепкий до черноты, почти чифир, вприкуску с сушками, потому что сахар не любил — от него, говорил, зубы ноют, а от чая только душа. Работал допоздна. Одному хорошо: никто не дышит в спину, не спрашивает, скоро ли.

В тот вторник он ставил дверь старухе с третьего этажа дома по Октябрьской. Восемьдесят с чем-то, сухая, как вобла, руки в коричневых пятнах. Пока он крутил шурупы, она стояла рядом и говорила, говорила.

— А вы, милок, цепочку-то покрепче. Я цепочки уважаю.

— Цепочка — это ерунда, бабушка. Захотят — вырвут с мясом.

— А вот тогда не вырвали, — сказала она. И замолчала так, что он обернулся.

Она смотрела не на него. На стену.

— Зима была. Шестьдесят третий. Морозы стояли — плевок на лету звенел. И ходил тут один. Молодой, в пальто хорошем, вежливый до ужаса. Стучал и говорил: проверка газа, откройте. Голос ласковый. Кто откроет — тому и... — она пожевала губами. — У нас в подъезде мальчонку так. Один дома был, мать на работе. Открыл. Топором.

Аркадий хмыкнул. Про Мосгаза он слыхал — все старики про это помнят, легенда района, ими пугают. Убийца ходил по домам, звонил, представлялся, выбирал тех, кто один. Потом его взяли, конечно. Давно. Пятьдесят с лишним лет.

— Так поймали же его, — сказал он.

Старуха посмотрела на него долго.

— Того — поймали, — сказала она. И больше ни слова.

Домой он вернулся к полуночи. Своя квартира, свой дом на Шереметьевской, свой второй этаж. Дверь — его собственная работа, гордость: сталь три миллиметра, четыре ригеля, глазок-панорама. Сквозь такую не пройдет и танк.

Заварил чай. Включил старенький транзистор — он не любил тишину, тишина в пустой квартире как вода, поднимается по стенам. По радио крутили Цоя. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака...» Аркадий подпевал под нос, разбирая коробку с глазками. Латунь тускло блестела под лампой.

Постучали.

Не позвонили — звонок вот он, рабочий. Именно постучали. Три раза, костяшками, ровно и негромко. Тук. Тук. Тук.

В полпервого ночи.

Он замер с глазком в руке. По радио пел Цой: «Те, кто молчал, перестали молчать...» Аркадий выключил звук.

Подошел к двери. Прильнул к своему панорамному глазку — тому, что показывает все, от макушки до ботинок.

Лестничная площадка была пуста.

Желтый свет, облупленная стена, коврик соседей напротив. Никого. Он выдохнул. Показалось. Дом старый, трубы, соседи, мало ли.

И тогда голос из-за двери сказал — тихо, у самой филенки, будто губы прижаты к металлу:

— Хозяин, вы газ вызывали? Проверить надо. Откройте, я быстро.

Вежливый. Ласковый до ужаса.

Аркадий не дышал. Он снова приник к глазку. Пусто. Площадка пуста, он видел ее всю, до последнего угла, — а голос шел оттуда, где никого не было, снизу, будто говоривший сидел на корточках под самым глазком. Там, куда не достает даже панорама.

— Я никого не вызывал, — сказал Аркадий, и голос у него дрогнул, как у мальчишки.

— Так положено. Плановая. Откройте, хозяин. Вы же один дома.

Откуда он знает, что один.

Ручка двери medленно пошла вниз. Кто-то нажал снаружи — плавно, без спешки, как нажимают, когда впереди целая ночь. Ригели держали. Сталь держала. Работа держала.

Аркадий отступил на шаг. В коробке у него в руках тихо стукнули друг о друга старые глазки.

Царапнуло по металлу. Раз, другой — ноготь по стали, сверху вниз, будто пробуют, где тонко. Потом все стихло.

Он стоял в прихожей до серого рассвета, не двигаясь, с молотком в руке. К утру за дверью запахло газом — слабо, кисло, ниоткуда, потому что плита у него электрическая.

Днем он спустился к старухе. Хотел рассказать, хотел спросить. Квартира на третьем была заперта, соседи сказали — так уж лет пять как заперта, померла старая еще при прошлом мэре, а кто вам двери-то ставил, милок, вы в порядке ли.

Аркадий больше не любит тишину. И глазки свои раздарил, все до одного. Оставил только цепочку — покрепче. Цепочки, он теперь знает, уважают не зря.

Мертвые не пахнут страхом. Это единственное, за что я их люблю.

Двадцать шесть лет я санитар в морге при судмедэкспертизе. Ростов-на-Дону, если кому интересно; сам я с Западного, каждое утро топаю мимо рынка, где бабки торгуют семечками и абрикосовой пастилой, сворачиваю к Дону, а там уж рукой подать. Люблю этот город осенью. Большая Садовая шуршит листвой, платаны роняют кору, с реки тянет туманом и мазутом с барж. Красиво. Тихо. Тише, чем у меня на работе, потому что у меня-то как раз всегда тихо.

Работа моя простая: принять, обмыть, оформить, положить в холод. За столько лет притерпелся ко всему. Могу за обедом жевать бутерброд с килькой и рассказывать напарнику, как сегодня доставали утопленника из Дона, — и не подавиться. Профессия. Она въедается глубже формалина.

Осень тогда выдалась гнилая. И покойники пошли — один к одному, будто по разнарядке.

Молодые женщины. Подростки. Находили их в лесополосах — знаете, эти длинные посадки вдоль железки, где электричка идет на Шахты, на Новошахтинск, и по краям черной стеной стоят акации. В посадке человека можно неделю искать. А то и не найти.

Я не следователь. Мое дело — тело. Но глаз наметан. И я стал замечать: у всех у них — одно и то же с глазами. Не буду про это. Скажу так: тот, кто их находил в посадке, что-то знал про глаза. Что-то свое, страшное, из головы, набитой дрянью.

По коридору у нас крутилось радио, вечно на одной волне. ДДТ пел, помню, всю ту осень:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами».

Плачущее небо под ногами. Я потом эти посадки только так и видел.

А еще стал ходить человек.

Обычный. До того обычный, что не за что зацепиться. В очках, в плащике, с портфелем — учитель да и только, из тех, кого забываешь, едва отвернулся. Приходил будто бы на опознания. Стоял у стекла, смотрел. Вежливый, тихий. «Простите, а эту когда нашли? А далеко от станции? А что при ней было?» Следователи его гоняли, а он все возвращался.

И глядел не на лица покойных.

Глядел, как они лежат. С интересом. С таким... хозяйским интересом. Как я гляжу на хорошо оформленную работу.

Я сказал следаку. Тот отмахнулся: свидетель, мол, родственник, мало ли. А у меня под ребрами поселился холодок — и не уходил.

В ту ночь я дежурил один. Ноябрь, за окном черным-черно, платаны скребут по стеклу. Радио доиграло и зашипело. Я разбирал бумаги в приемной, когда в коридоре, там, где холодильные камеры, что-то тихо стукнуло.

Свет там был выключен. Я точно помню, что выключен.

— Есть кто? — говорю.

Тишина. И потом — вежливое, из темноты:

— Извините. Дверь была открыта.

Он стоял в проеме, между мной и выходом. Очки, плащик, портфель. Улыбался — доброй, учительской улыбкой.

— Я на минутку, — сказал он ласково. — Хотел еще разок посмотреть на ту, что вчера привезли. Из посадки. Хорошо... хорошо сохранилась.

Портфель он поставил на пол. Аккуратно. И щелкнул замком — не портфеля, нет. За спиной у него была дверь на улицу, а он ее тихонько прикрыл. И повернул шпингалет.

Радио вдруг снова захрипело и выдало, сквозь помехи:

«...плачущее небо под ногами...»

Я стоял среди своих мертвых, которые пахнут чем угодно, только не страхом. И впервые за двадцать шесть лет понял, как этот запах пахнет. Мой собственный.

Он сделал шаг. И спросил — все так же вежливо, поправляя очки:

— А вас как зовут? Мы ведь еще не знакомы.

На маяке время меряют не часами. Керосином, галетами и тем, сколько осталось до смены.

Меня зовут Федор. По документам — Теодор, шотландцы иначе не выговаривают. Как я, парень из-под Мурманска, оказался смотрителем на голой скале в Гебридах — история длинная и скучная: море, контракт, долги. Скажу коротко: я знаю маяки. Люблю их. Маяк — честная работа. Он светит, ты живешь, вода внизу делает свое дело, и до тебя ей нет заботы.

Нас трое. Дугал — старший, молчун, лицо как вяленая треска. Каллум — молодой, рыжий, поет под нос и режет из плавника кораблики. И я. Островок — камень да трава, чайки да ветер. С большой земли нас навещает пароходик раз в две недели, если шторм пустит. Чаще не пускает.

Вечерами я ставлю кассету. Привез из дома, затертую до хрипа. Цой. Каллум слов не понимает, но кивает в такт, а Дугал ворчит, что «этот твой русский воет, как наш ветер в декабре». Может, и воет. Мне под него спокойно.

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Декабрь у нас — не месяц. Приговор. Свет уходит к трем пополудни, шторма идут стеной, один за другим, будто кто-то там, за горизонтом, обозлился именно на нас троих.

В ту неделю началось странное.

Первым заметил Каллум. Пришел с обхода бледный, сказал: на западной площадке, где мы держим ящики с провизией, кто-то был. Ящик отодвинут, крышка вскрыта, а взять — ничего не взяли. Я списал на ветер. Ветер у нас двигает и не такое.

Потом пропали галеты. Целая жестянка. Дугал обвинил чаек, хотя чайка жестянку не откроет, будь она хоть трижды чайка.

Ночью я слышал шаги по винтовой лестнице. Медленные. С паузой на каждой ступени — будто кто-то считает. Я вышел с лампой. Никого. Лестница гудела от ветра, внизу билась вода. Я вернулся, записал в журнал: «02:40, посторонние звуки, обход, чисто». Рука почему-то дрожала, и буквы вышли чужие.

Наутро не стало Дугала.

Мы обыскали остров — весь, каждую расщелину. Плаща его нет, сапог нет. Только на скамье у входа — недопитая кружка чая, еще теплая, и опрокинутый стул. Будто человек встал резко. Очень резко. И вышел в шторм без плаща, чего Дугал, проживший тут двадцать лет, не сделал бы и под дулом.

Каллум перестал петь.

Мы заперлись. Свет не гасили — это святое, маяк должен гореть, что бы ни творилось. Дежурили по очереди. И вот на третью ночь, под утро, я задремал у лампы, а очнулся оттого, что Каллума рядом нет, а входная дверь — настежь, и в нее валит снег с солью.

Я звал. Ветер съедал голос. Я бегал по камням с фонарем, срывая глотку, пока не понял, что бегаю уже давно и один, совсем один на этой скале, и что мокрые следы на площадке ведут не с моря к маяку.

Они ведут от маяка. К воде. И обрываются у самого края.

Я вернулся. Запер дверь на все засовы. Сел к журналу.

Пишу вот это.

Часы на стене стоят — встали в 02:40, как тогда. Кассета доиграла и щелкнула. В тишине я слышу лестницу.

Кто-то поднимается. Медленно. С паузой на каждой ступени — будто считает, сколько нас осталось.

Осталось немного. Остался один.

И я почему-то знаю: когда шаги дойдут до верха, Цой снова тихо запоет с уже кончившейся кассеты — про тех, кто ложится спать. Спокойная ночь. Ее власть велика.

Птицу набивать — дело тихое. Тише не бывает.

Люди, когда узнают, чем я живу, делают такое лицо. Ну, вы поняли. Будто протянули руку, а она холодная. А ведь ремесло мирное. Сидишь под лампой, за окном лес поднялся черной стеной до самого неба, и ты возвращаешь мертвой сойке ту посадку, в которой она летала при жизни. Разворот крыла. Наклон головы. Глаз — стеклянный, из коробочки с ватой; поставишь верно — и птица глядит на тебя живее иной живой.

Зовут меня Игнат. Кустово, Вологодчина: от Тотьмы на восток по грунтовке, пока не кончится асфальт, а после — еще столько же. Сухона тут закладывает петлю, к октябрю от воды несет холодом и тиной, а туман приходит в огород как приблудный пес — молча, и ложится у крыльца. Дом достался от матери. Ее комнатка стоит нетронутой: покрывало с бахромой, флакон «Красной Москвы» на комоде, тапки носами к двери. Я туда не хожу. Пыль, правда, стираю. Пыли она бы не простила.

Чай пью с чабрецом. Не ради вкуса — чабрец глушит формалин в ноздрях. Двадцать лет глушу, а все лезет.

Радио на кухне берет одну волну. Вечерами оттуда сыплется старое, шипящее, будто из-под воды. В тот раз пел Бутусов:

«Где твои крылья, которые нравились мне?»

Я и подпел, не заметив. На столе как раз лежала распластанная скопа — крылья в размах с мою руку. Где твои крылья. Вот уж действительно.

Стучат ко мне редко. А тут — стук. Три раза, костяшкой, с ровной паузой между.

Ефим.

Сосед с дальнего кордона, старик, борода как войлок, полушубок пахнет псиной и еще чем-то, сладковатым, чего я тогда не разобрал. Он таскал мне шкуры «на выделку» — лосиные, кабаньи, однажды рысь. Платил не деньгами. Медом, салом, банкой морошки. Мне и ладно, деньги в Кустове все равно тратить негде.

В тот вечер он принес сверток в мешковине.

— Погляди, — говорит. — Тонкая. Ты такой не пробовал.

Я развернул. И — стоп.

Кожа. Выделанная уже, чужими руками, грубо. Слишком гладкая для зверя. Слишком светлая. А с краю, у самого шва, — родинка. Маленькая, коричневая, с ободком. Родинки у зверей не такие. Родинки у зверей вообще не такие.

Я держал ее и молчал. Ефим смотрел на меня выцветшими глазами и улыбался — доброй, дедовской улыбкой, от которой у меня под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Хорошая ведь? — повторил он. — У меня дома еще. Приходи, покажу. Абажур сделал. Кресло вот обтянул. Матушке нравится.

Матушка Ефима померла. Лет пятнадцать как. Я это знал точно — сам чучело ее любимого кота набивал, на девять дней приносил.

— Нравится, говоришь, — выдавил я.

— Сидит, довольная. — Он покивал. — Ты приходи. Тебе понравится, ты в этом деле понимающий. Руки у тебя, Игнат, золотые. Аккуратные. Мне бы такие.

Он глядел на мои руки. Долго. Как я гляжу на хорошую шкуру перед тем, как взяться.

Ушел. А я остался — с этим лоскутом на столе, рядом со скопой. И с песней, что все крутилась в голове.

Ночью не спалось. Лежал, слушал, как дом кряхтит. И вдруг понял, чего не сходилось. Кладбище наше, за околицей. Летом хоронили Настю-почтальонку, молодую, разбилась на трассе. А через неделю на ее могиле земля осела странно — будто копали и обратно клали, да неаккуратно. Я тогда решил: собаки. У нас собаки роют.

Собаки.

Я оделся еще затемно. Не знаю зачем — ноги сами понесли на кордон. Может, хотел убедиться, что старик выжил из ума и болтает. Может, хотел не убеждаться.

Дошел к серому рассвету. Изба Ефима вросла в мох по окна. Дверь приоткрыта. Из щели тянуло тем самым — сладковатым.

Я толкнул.

В горнице у окна сидела в кресле женщина. В платье, в платке. Руки на коленях. Я сказал: «Здрасьте» — и осекся, потому что понял, что кресло обтянуто той самой светлой кожей, а женщина в нем не дышит и дышать не может уже пятнадцать лет.

Абажур над столом просвечивал розовым.

А на веревке, у печи, растянутое для просушки, висело что-то, чего я описывать не стану. Скажу только, что таксидермист узнает свежую работу. Двух-трех дней. Не старше.

За спиной скрипнула половица.

— Пришел все-таки, — ласково сказал Ефим. — Я знал. Ты понимающий.

Я не обернулся. Смотрел на мертвую матушку в кресле, а в голове, назло всему, тихо пел Бутусов — про крылья, которых больше нет.

Дверь была за спиной Ефима.

А он стоял между мной и дверью и разминал пальцы. Аккуратно. Как перед тонкой работой.

Уборщица в морге — самая тихая женщина в мире. Никто не спрашивает ее имени. Это удобно, когда ты чужая.

Меня зовут Ольга. Я из Питера, а мою полы в подвале старой больницы в Уайтчепеле — это восточный Лондон, район кирпичный, узкий, с историей, о которой тут говорят вполголоса. Ночная смена: с одиннадцати до семи. Кафель, тележки, холодильные ящики с длинными выдвижными полками, запах формалина и хлорки, к которому привыкаешь на третью ночь и уже не замечаешь. Работа простая. Живые тут не капризничают, а мертвым все равно, чисто ли под ними.

Я говорю про них спокойно, без дрожи. «Восьмой ящик подтекает, надо подтереть». «Новенькую привезли, женщину, из-под моста, я ей волосы с лица убрала — неудобно так лежать». Санитары сначала косились, потом привыкли: русская, странная, но полы драит на совесть. За полгода я про эту работу знаю все. Знаю даже то, чего знать не хочется.

Чай пью с молоком — тут иначе не умеют, привыкла и я, но заварку вожу свою, краснодарскую, из дома шлют. Ем на смене бутерброд с копченой колбасой и соленый огурец из банки, огурцы мне тоже шлют, смеются: в Лондоне, мол, таких нет. В термосе — чай, в кармане халата — карамель. И наушники. Без них тут нельзя. Тишина в подвале густая, живая, давит на перепонки, и в этой тишине начинаешь слышать лишнее: капель, гул труб, шаги там, где никого. Я ставлю ДДТ, тихонько, одно ухо:

«Что такое осень — это камни, верность над чернеющей Невою…»

И вспоминаю дом. И не так страшно.

Осень тут своя, но тоже сырая до костей. С Темзы тянет холодом и тиной, туман ложится на брусчатку так, что фонари гаснут в трех шагах, а вывески пабов расплываются желтыми пятнами. Я иду на смену через сквер, мимо старой церкви с белым шпилем, через переулки, где дома помнят такое, что лучше не вспоминать. Тут в каждой подворотне табличка, тут туристов водят с фонариками и рассказывают им про осень тысяча восемьсот восемьдесят восьмого. Про Кожаный фартук. Про того, кто выходил в туман и присылал в полицию письма — «Дорогой босс», «Из ада», — глумясь, обещая, что еще вернется.

Я думала, это сказка для туристов. Пока не начали привозить.

Первую — в сентябре, из проулка за Коммершл-стрит. Потом еще, в октябре, у самой реки. Женщины, одинокие, из тех, кого не хватятся до утра. И почерк — санитары шептались, я слышала, — почерк такой, что старики в полиции побелели. Будто кто-то очень старательно повторяет то, старое. Копирует. С любовью копирует.

А потом пришло письмо.

Не мне. В больницу, в приемный покой, в конверте без обратного адреса, красными чернилами, печатными буквами, чтоб не узнали руку. Санитар принес его вниз, ко мне на стол — не знал, куда деть, растерялся, парень молодой. Бросил и убежал наверх звонить. А я осталась одна в подвале, с этим конвертом на мокром от хлорки столе.

Я его не трогала. Я читала через стекло очков строчки, что просвечивали сквозь дешевую бумагу. Про то, что «работа не кончена». Про то, что «мокрая дама внизу заждалась компании». Про то, что он «зайдет проведать ее сегодня».

Внизу. Мокрая дама. Та, из-под моста, которую я причесывала три часа назад.

Я подняла глаза. Одна лампа над столом, дальний конец подвала — в темноте, там ряды выдвижных ящиков и служебная дверь на задний двор, к реке. Ту дверь запирают. Всегда запирают. Я сама проверяю в полночь.

Я пошла проверить.

В наушнике все пел Шевчук — «осень, в небе жгут корабли, осень, мне бы прочь от земли», — а я шла по мокрому кафелю к дальней двери, и мои шаги отдавались двойным эхом. Двойным. Понимаете? Я останавливалась — а второй шаг звучал еще полсекунды. Позади.

Дверь была не заперта. Приоткрыта. В щель тянуло туманом с реки, холодным, речным, тем самым, из восемьдесят восьмого. И в тумане, на пороге, спиной ко мне, стоял кто-то. Мужчина. В длинном пальто, в шляпе, старомодный до нелепости — будто сошел со стены, с той таблички, что показывают туристам. В опущенной руке — сумка, докторский саквояж, темный, потертый. Он не входил. Он стоял и смотрел в темноту подвала, на ряды ящиков. Выбирал.

Я сдернула наушник. Тишина ударила по ушам.

Он начал поворачиваться — медленно, вежливо, как поворачиваются к даме. И в тумане, из-под полей шляпы, блеснуло — не лицо, лица я так и не увидела, спасибо и на том, — блеснуло лезвие вдоль его бедра, длинное, узкое, из тех, какими не режут хлеб.

Я не героиня. Я уборщица из Питера, мне сорок два, и я хочу домой. Я сделала единственное. Я схватила со стены красный ящик — пожарный, огнетушитель, — и нажала. Струя ударила в него белым, шипящим, порошок заполнил весь дверной проем, туман, темноту, все стало белым и слепым, и я орала — по-русски, конечно, по-русски, что ж еще, — орала и жала на рычаг, и рвался вой пожарной сигнализации, потому что порошок пошел к датчику под потолком.

Загудело. Замигало. Наверху затопали — вся ночная смена ринулась вниз на сирену.

Когда добежали, дверь была настежь. Двор пуст. Туман. Порошок оседал на брусчатке белым, как первый снег, и на нем — следы. Мужские. Ботинки, старый фасон. Они шли от двери к набережной и там, у черной воды, обрывались. Просто обрывались. Будто он шагнул в реку. Или в тот туман, откуда пришел.

Саквояж он унес. Письмо забрала полиция. «Мокрая дама» на восьмом ящике осталась ждать компанию, которая так и не пришла, — я сама заперла его на второй замок, свой, навесной, из хозяйственного за углом.

Его не нашли. Ни в ту осень, ни после. В газетах написали про «подражателя», про «мистификацию», успокоили город. А я знаю только одно: следы обрывались у самой воды, и осень над Темзой в ту ночь пахла точно так же, как, наверное, пахла сто с лишним лет назад.

Я уволилась через неделю. Улетела домой, в Питер, к своей чернеющей Неве, о которой пел мне Шевчук в наушниках. Тут тоже осень, тоже туман с воды, тоже фонари тонут в трех шагах.

Но тут я хотя бы дома. И письма мне приходят только от родных. С обратным адресом.