Тот, кто стучит трижды

Дверь — это последнее, что стоит между человеком и всем остальным миром. Аркадий знал это лучше многих.

Тридцать лет он ставил двери. Сперва деревянные, обитые бордовым дерматином, — в старых домах Марьиной Рощи, где на лестнице пахло кошками, жареным луком и почему-то валерьянкой. Потом пошли металлические. Потом бронированные, с ригелями в палец толщиной, с секретами, которые не вскрыть и за час.

Глазки он любил особенно.

Дома, в серванте за стеклом, у него стояла коробка из-под конфет «Ассорти», и в ней — десятка три старых дверных глазков. Латунные, стальные, с трещинами в линзе. Каждый он выкручивал из отслуживших дверей и оставлял себе, как зубной врач оставляет удаленные зубы. «Глаз дома», — говорил он клиентам и сам смеялся, а они нет.

Пил он чай. Крепкий до черноты, почти чифир, вприкуску с сушками, потому что сахар не любил — от него, говорил, зубы ноют, а от чая только душа. Работал допоздна. Одному хорошо: никто не дышит в спину, не спрашивает, скоро ли.

В тот вторник он ставил дверь старухе с третьего этажа дома по Октябрьской. Восемьдесят с чем-то, сухая, как вобла, руки в коричневых пятнах. Пока он крутил шурупы, она стояла рядом и говорила, говорила.

— А вы, милок, цепочку-то покрепче. Я цепочки уважаю.

— Цепочка — это ерунда, бабушка. Захотят — вырвут с мясом.

— А вот тогда не вырвали, — сказала она. И замолчала так, что он обернулся.

Она смотрела не на него. На стену.

— Зима была. Шестьдесят третий. Морозы стояли — плевок на лету звенел. И ходил тут один. Молодой, в пальто хорошем, вежливый до ужаса. Стучал и говорил: проверка газа, откройте. Голос ласковый. Кто откроет — тому и... — она пожевала губами. — У нас в подъезде мальчонку так. Один дома был, мать на работе. Открыл. Топором.

Аркадий хмыкнул. Про Мосгаза он слыхал — все старики про это помнят, легенда района, ими пугают. Убийца ходил по домам, звонил, представлялся, выбирал тех, кто один. Потом его взяли, конечно. Давно. Пятьдесят с лишним лет.

— Так поймали же его, — сказал он.

Старуха посмотрела на него долго.

— Того — поймали, — сказала она. И больше ни слова.

Домой он вернулся к полуночи. Своя квартира, свой дом на Шереметьевской, свой второй этаж. Дверь — его собственная работа, гордость: сталь три миллиметра, четыре ригеля, глазок-панорама. Сквозь такую не пройдет и танк.

Заварил чай. Включил старенький транзистор — он не любил тишину, тишина в пустой квартире как вода, поднимается по стенам. По радио крутили Цоя. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака...» Аркадий подпевал под нос, разбирая коробку с глазками. Латунь тускло блестела под лампой.

Постучали.

Не позвонили — звонок вот он, рабочий. Именно постучали. Три раза, костяшками, ровно и негромко. Тук. Тук. Тук.

В полпервого ночи.

Он замер с глазком в руке. По радио пел Цой: «Те, кто молчал, перестали молчать...» Аркадий выключил звук.

Подошел к двери. Прильнул к своему панорамному глазку — тому, что показывает все, от макушки до ботинок.

Лестничная площадка была пуста.

Желтый свет, облупленная стена, коврик соседей напротив. Никого. Он выдохнул. Показалось. Дом старый, трубы, соседи, мало ли.

И тогда голос из-за двери сказал — тихо, у самой филенки, будто губы прижаты к металлу:

— Хозяин, вы газ вызывали? Проверить надо. Откройте, я быстро.

Вежливый. Ласковый до ужаса.

Аркадий не дышал. Он снова приник к глазку. Пусто. Площадка пуста, он видел ее всю, до последнего угла, — а голос шел оттуда, где никого не было, снизу, будто говоривший сидел на корточках под самым глазком. Там, куда не достает даже панорама.

— Я никого не вызывал, — сказал Аркадий, и голос у него дрогнул, как у мальчишки.

— Так положено. Плановая. Откройте, хозяин. Вы же один дома.

Откуда он знает, что один.

Ручка двери medленно пошла вниз. Кто-то нажал снаружи — плавно, без спешки, как нажимают, когда впереди целая ночь. Ригели держали. Сталь держала. Работа держала.

Аркадий отступил на шаг. В коробке у него в руках тихо стукнули друг о друга старые глазки.

Царапнуло по металлу. Раз, другой — ноготь по стали, сверху вниз, будто пробуют, где тонко. Потом все стихло.

Он стоял в прихожей до серого рассвета, не двигаясь, с молотком в руке. К утру за дверью запахло газом — слабо, кисло, ниоткуда, потому что плита у него электрическая.

Днем он спустился к старухе. Хотел рассказать, хотел спросить. Квартира на третьем была заперта, соседи сказали — так уж лет пять как заперта, померла старая еще при прошлом мэре, а кто вам двери-то ставил, милок, вы в порядке ли.

Аркадий больше не любит тишину. И глазки свои раздарил, все до одного. Оставил только цепочку — покрепче. Цепочки, он теперь знает, уважают не зря.