Поль Верлен стрелял в Рембо — и именно это сделало его великим. Расследование спустя 182 года
Тридцатого марта 1844 года во французском Меце родился человек, который в итоге прославится сразу тремя вещами: гениальными стихами, тюремным сроком за стрельбу по любовнику и хроническим отсутствием денег на пальто. Поль Верлен. 182 года. Юбилей.
Знаете, что особенно удивительно в этой истории? Почти любой французский школьник знает строчку «De la musique avant toute chose» — «Прежде всего — музыка» — но далеко не каждый в курсе, что её автор был осуждён брюссельским судом в 1873-м за то, что в порыве пьяной ярости дважды выстрелил в восемнадцатилетнего Артюра Рембо и попал в запястье. История занятная; и не сказать, что она как-то меняет восприятие стихов — но точно добавляет им вкуса.
Начиналось всё приличнее. «Поэмы под знаком Сатурна» вышли в 1866-м — Верлену двадцать два, он служит в парижской мэрии, ходит в приличном пальто и пьёт в меру. Ну, относительно в меру. Стихи — мрачноватые, но технически безупречные; критика их заметила, хотя большого шума не было. Потом — «Галантные празднества» (1869), написанные как будто художником Ватто, если бы тот внезапно взял в руки перо: пасторальные сцены, маски, любовь немного понарошку. Красиво. Умно. Холодновато.
Потом пришёл Рембо.
Буквально. В сентябре 1871 года Артюр Рембо — семнадцатилетний провинциальный наглец из Шарлевиля — явился в Париж по приглашению самого Верлена, которому прислал свои стихи. Верлен на тот момент был женат на Матильде Моте де Флёрвиль и располагал вполне устроенной жизнью. Устроенная жизнь продолжалась недолго. Рембо вломился в неё, как в стеклянную витрину, — расчётливо, с грохотом и брызгами. Они скитались по Лондону, Брюсселю, ссорились, пили, снова мирились. Рембо был жестокий, провокационный, невыносимый и, пожалуй, гениальный в той же мере, что и Верлен; просто иначе. В паре они доводили друг друга до предела.
Именно в этот период — с 1872 по 1873 год — Верлен написал «Романсы без слов». Romances sans paroles. Это, наверное, лучшее, что он создал; во всяком случае — самое слышимое. Музыка в стихах — не как метафора, а буквально: ритм, звук, внутренние рифмы, которые работают без смысловой нагрузки. «Il pleure dans mon coeur / Comme il pleut sur la ville» — «В сердце плачет что-то, / Как дождь над городом». Простая фраза. Но попробуйте прочитать вслух — и в ней что-то щёлкает, цепляет, застревает.
В июле 1873 года щёлкнуло другое. В Брюсселе, в гостиничном номере, Верлен достал пистолет и выстрелил в Рембо. Тот уходил; Верлен требовал остаться. Пуля попала в запястье — несерьёзно, по меркам огнестрельных ранений. Рембо подал в полицию. Суд дал Верлену два года. Пока он сидел в тюрьме Монс — писал. «Мудрость». Sagesse. Неожиданно религиозная книга от человека, который только что пытался застрелить возлюбленного. Бельгийские надзиратели, видимо, тоже были озадачены.
Но Sagesse — это не лицемерие и не тюремный пиар. Честный кризис, если угодно. Верлен в заключении обратился в католицизм всерьёз — не ради послаблений режима; просто человеку с таким темпераментом нужна была какая-то вертикаль. Стихи из этой книги — другие. Тише. Без фокуса на звуке ради звука — больше внутреннего разговора. «Я пришёл, кроткий и нищий, / К подножию Твоего Распятия...» Это писал тот же человек, который два года назад в лондонских пивных закатывал сцены с абсентом в руке.
Вышел в 1875-м. Попытался учительствовать — в Англии, потом в Бельгии. Пробовал жить по-человечески. Работа давалась, личная жизнь — нет. К восьмидесятым вернулся в Париж и снова начал пить. Зато именно в этот период — пьяный, бедный, с больными ногами и почти отсутствующими зубами — он стал-таки по-настоящему знаменит. Слава пришла поздно и с некоторым издевательством: в 1894 году его избрали «принцем поэтов» Франции. Пока живёшь прилично — замечают умеренно; как только окончательно скатываешься — получаешь корону.
Умер в январе 1896-го. Пятьдесят один год. Пневмония. Снял комнату у женщины по имени Эжени Кранц — говорят, она его любила, или во всяком случае терпела, что уже немало. Похороны были скромными. Через двадцать лет его стихи цитировали символисты, через тридцать — имажинисты, через пятьдесят — вообще все, кто хотел сослаться на что-то весомое в разговоре о поэзии и звуке.
Влияние. Казённое слово. Но с Верленом иначе. Он сформулировал принцип, который не устарел до сих пор: стихотворение — это прежде всего звук, и только потом смысл. Это шло вразрез с традицией, где форма служила содержанию. Верлен поставил форму первой — и в каком-то смысле оказался правее большинства. В русской поэзии Серебряного века его читали внимательно: Брюсов переводил, Блок чувствовал родство, Анненский изучал как мастера. Не прямое влияние — скорее разрешение. Разрешение слышать иначе.
«Поэты-проклятые» — les poètes maudits. В 1884 году Верлен сам придумал и применил это выражение в сборнике эссе о Рембо, Малларме, Тристане Корбьере и других. Ну и о себе, разумеется — куда без этого. Термин прижился и описывает концепцию, которую до сих пор не отменили: художник вне общества не потому, что хочет позы, а потому что иначе не получается. Это про Верлена точнее всего.
182 года. Что скажешь?
Верлен — это случай, когда биография может мешать читать стихи, если позволить ей мешать. Выстрел в Рембо, тюрьма, алкоголизм, дважды брошенная жизнь — всё реально, всё задокументировано брюссельскими судебными архивами. Но «Il pleure dans mon coeur» написано именно этим человеком, именно в таких обстоятельствах, именно потому что он был таким, а не другим. Убери скандал — и, может, не было бы стихов. Или были бы другие: более приличные, более ровные и значительно менее живые.
Так что пусть себе живёт. 182 года — и ни дня меньше. С днём рождения, принц поэтов.
Загрузка комментариев...