Ночные ужасы

Калининград умеет пугать.

Не сразу — нет. Город подкупает сначала. Брусчатка под ногами, каштаны, рыжий кирпич довоенной кладки. Кофейни на Ленинском проспекте, остров Канта — туристы, голуби, мостики. Все прилично. Но стоит свернуть с маршрута, забрести в Амалиенау, где за чугунными оградами прячутся виллы, построенные еще до того, как город сменил имя, — и что-то меняется. Воздух густеет. Тени падают длиннее, чем должны.

Вера это почувствовала в первый же вечер.

Она приехала из Москвы. Страховая компания, оценка коллекции, рядовое задание — так ей сказали. Коллекция янтаря. Частная. Крупнейшая в Европе, если верить каталогу. Принадлежит Артуру Бранду.

— Бранду? — переспросила коллега по телефону. — Ты серьезно?

Вера была серьезна. А коллега — напугана.

— Слушай, его в городе называют... ну... янтарный принц. Только не думай, что это комплимент. Он... Вер, будь осторожна, ладно?

Осторожна. Забавное слово. Вера двенадцать лет оценивала коллекции — от бриллиантов новых русских до икон в монастырях. Ее пугали, ей угрожали, ее один раз заперли в подвале на Рублевке (долгая история, не для трезвого разговора). Осторожность — это профессиональный навык, не эмоция.

Но дом Бранда...

Вилла стояла в конце Кутузова — бывшей Луизеналлее, как указывала потемневшая табличка у ворот. Три этажа. Красный кирпич, почерневший от балтийской сырости. Башенка на углу — не декоративная, а настоящая, с узкими окнами-бойницами. Сад — разросшийся, нестриженный, как будто садовнику платят за то, чтобы он не приходил.

Калитка была открыта.

Это первое, что показалось странным. Коллекция на сто двадцать миллионов — и калитка нараспашку? Вера толкнула ее, вошла по гравийной дорожке. Фонари не горели. Единственный свет шел из окна на втором этаже — теплый, янтарный (конечно, янтарный, какой же еще).

Он открыл дверь прежде, чем она позвонила.

Высокий. Темноволосый. Вот тут должно было быть описание красивого лица, но — нет. Лицо было неправильным. Скулы слишком резкие, нос чуть сломан — может, в детстве, может, вчера. Глаза — светлые, но не голубые и не серые; цвет старого меда, если мед может быть холодным. Одет в черное. Разумеется.

— Вера Андреевна, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Добрый вечер. Я из—

— Я знаю, откуда вы.

Пауза. Февральский ветер с залива дернул полу его пиджака, и Вера заметила шрам на запястье — длинный, тонкий, будто кто-то провел ножом вдоль вены. Не похоже на попытку. Похоже на... ритуал? Или профессиональную травму. Она не стала спрашивать. Пока.

Внутри пахло смолой. Не сосновой — древней, ископаемой, той самой, из которой янтарь. Как это возможно — чтобы камень, которому сорок миллионов лет, еще пах? Вера не знала. Но запах стоял плотный, как дым, и от него чуть кружилась голова.

— Коллекция на третьем этаже, — сказал Бранд. — Но сначала — чай. Или вы из тех, кто сразу к делу?

— Я из тех, кто сразу к делу.

Он усмехнулся. Полубока. Одним углом рта.

— Жаль.

Третий этаж. Дверь — дубовая, с тремя замками и кодовой панелью (вот и ответ на вопрос про калитку — настоящая защита была здесь). Бранд набрал код, не отворачиваясь, не пряча пальцы. Либо доверял, либо ему было все равно.

Комната. Нет — зал. Витрины от пола до потолка, подсвеченные изнутри теплым светом. Янтарь. Сотни образцов. Тысячи. Куски размером с кулак, с голову, с... с подушку? Вера видела большие камни, но этот — матово-золотой, с темными прожилками — был размером с хороший арбуз.

Инклюзы. Вера подошла к витрине, где под лупами лежали образцы с насекомыми внутри. Жуки, мухи, комары — обычное дело. Но потом она увидела...

— Это ящерица?

— Геккон. Меловой период. Единственный известный экземпляр.

Вера не ответила. Она смотрела на геккона — крошечного, идеально сохранившегося, замершего в янтаре с раскрытым ртом, как будто он кричал. Сорок миллионов лет крика.

— Вы его чувствуете, — сказал Бранд из-за спины. Близко. Слишком близко — она ощутила тепло его дыхания на шее. — Не камень. Страх. Момент, когда смола начала стекать, и он понял, что не выберется.

Вера обернулась. Расстояние между ними — сантиметров двадцать. Глаза цвета меда. Холодного меда.

— Вы всех гостей так пугаете? — голос не дрогнул. Почти.

— Только тех, кто не боится сразу.

Она должна была отступить. Профессиональная дистанция. Двенадцать лет опыта. Правила компании (параграф шестнадцать, пункт три: «избегать ситуаций, которые могут быть истолкованы как...»). Но ноги не двигались. Что-то в этом взгляде — не угроза, нет; приглашение. Войди в янтарь. Застынь. Навсегда.

Бранд отступил первым.

Следующие три дня Вера работала. Каталогизировала. Фотографировала. Измеряла. Бранд появлялся и исчезал — бесшумно, как сквозняк в старом доме. Иногда приносил кофе (крепкий, без сахара, без вопросов — откуда он знал?). Иногда стоял у окна и смотрел на залив. Иногда рассказывал — про камни, про их историю, про балтийские штормы, которые выбрасывают янтарь на Куршскую косу тоннами, и местные жители бегут к берегу с сетками, как рыбаки наоборот.

На четвертый день — вечер. Вера заканчивала опись инклюзов, когда свет мигнул и погас. Февральский шторм — обычное дело для Калининграда; ветер с Балтики рвал провода регулярно. Но в зале с коллекцией, в темноте, среди застывших миллионов лет — обычного ничего не было.

Тишина.

А потом — его голос. Рядом. Совсем рядом.

— Не двигайтесь. Пол неровный, витрины хрупкие.

Его рука нашла ее локоть. Пальцы — теплые, сухие, уверенные. Как у хирурга. Или как у человека, привыкшего держать.

— Идемте. Осторожно. Я знаю каждый сантиметр этого дома.

Они шли в темноте, и Вера чувствовала его рядом — запах (не одеколон; что-то хвойное, горьковатое, как можжевельник), тепло, ритм дыхания. Он вел ее по лестнице, и она — впервые за двенадцать лет — доверилась чужим рукам. Просто потому что выбора не было. Или потому что...

Нет. Потому что выбора не было.

В гостиной горели свечи — пять или шесть, расставленные на каминной полке, и Вера подумала: он знал. Знал, что свет погаснет. Или всегда держит свечи наготове. Калининград. Штормы. Логично.

Он стоял у камина, и в дрожащем свете его лицо выглядело иначе. Мягче. Моложе. Шрам на запястье блестел.

— Почему вас боятся? — спросила Вера. Прямо. Без прелюдий. (Параграф шестнадцать, пункт три — к черту.)

Бранд долго молчал. Потом:

— Потому что я не отпускаю.

— Коллекцию?

— Ничего.

Свеча на краю полки вздрогнула от сквозняка и погасла. Осталось четыре. Или пять. Вера не считала. Она смотрела на него, и что-то внутри — не в груди, нет, глубже, где-то под ребрами, в том месте, которое ноет перед грозой, — дернулось. Как геккон в янтаре. Рот открыт. Крик застыл.

— Мне нужно закончить опись, — сказала она.

— Останьтесь.

Не просьба. Не приказ. Что-то третье.

Вера осталась.

Утром, уходя по гравийной дорожке в молочный февральский туман, она оглянулась. Бранд стоял в окне третьего этажа. Среди янтаря. Неподвижный. Как инклюз.

Она знала, что вернется. Не из-за отчета. Не из-за коллекции. А потому что некоторые ловушки пахнут смолой, которой сорок миллионов лет, — и это самый красивый запах в мире.

Астрахань спала.

Не так, как спят северные города — настороженно, вполглаза, готовые проснуться от каждого шороха. Нет. Астрахань спала по-южному: тяжело, сладко, раскинувшись, как кошка на нагретом за день подоконнике. Март тут уже теплый — не московский, не питерский, — и воздух пахнет рекой, рыбой, чуть-чуть полынью.

Закхар шел по кремлевской стене. Тридцать один год он это делал — обход, каждую ночь, от Артиллерийской башни до Красных ворот и обратно. Его фонарь качался в руке. Желтый кружок света метался по беленым стенам, по выщербленным ступеням, по траве, пробившей кирпичную кладку шестнадцатого века.

Тишина.

Впрочем, нет. В Астрахани не бывает полной тишины — Волга шумит. Даже когда кажется, что все замерло, река гудит где-то внизу, за стенами, широкая, черная в темноте, с маслянистыми бликами от редких фонарей на набережной. Закхар слышал ее всегда. Как слышишь собственное дыхание — привычно, не замечая, но стоит ему прекратиться...

Часы остановились в час ноль одну.

Он заметил не сразу. Привычка сильнее внимания — ноги несут по маршруту, глаза смотрят, но не видят. А потом — стоп. Что-то не так. Что-то сдвинулось в ночи, как мебель в комнате: вроде все на месте, а ощущение — косое.

Часы на башне. Вот что.

Стрелки стояли. Обе — большая и малая — замерли на единице. Один час, одна минута. Закхар задрал голову и долго смотрел, щурясь. Может, показалось. Может, секундная стрелка дернется сейчас, и все...

Не дернулась.

Ладно. Он вздохнул, поставил фонарь на парапет и полез наверх. Двадцать три ступени по винтовой лестнице внутри башни — он знал каждую. Четвертая скрипит. Одиннадцатая чуть выше остальных, спотыкаешься, если забыл. Семнадцатая мокрая всегда, хоть в засуху, — откуда-то сочится.

Механизм часов жил в тесной каморке под самым шпилем. Закхар открыл дверцу — петли взвизгнули — и сунулся внутрь.

На главном колесе сидел мотылек.

Огромный. С ладонь. Крылья — темно-лиловые, с серебристой пылью по краям, и каждое крыло было расписано узором, похожим на... Закхар моргнул. На циферблат. Круги, черточки, стрелки — все было там, на крыльях, только зеркально, словно часы отразились в воде и застыли.

— Ну, — сказал мотылек.

Закхар не удивился. Тридцать один год на кремлевской стене — и не такое повидаешь. Однажды ему на плечо села сова и просидела весь обход; однажды он нашел в сторожке котенка с разными глазами — желтым и синим, — и тот потом прожил у него четырнадцать лет. Астрахань — город, в котором странное не пугает. Оно просто... случается.

— Ну, — повторил мотылек. — Долго ты.

— Зачем часы остановил? — спросил Закхар, как спрашивают у соседа, зачем тот музыку включил на полную.

Мотылек пошевелил усиками. Они были длинные, загнутые, как скрипичные ключи.

— Не я. Они сами. Сны запутались.

Закхар сел на корточки. Колени хрустнули — возраст, шестьдесят три года, поясница ноет перед дождем, и вообще, он не для того сюда лез, чтобы разговаривать с насекомым о снах. Но — ладно. Ладно.

— Сны, — повторил он.

— Часы считают не время, — мотылек поднял крыло, и узор на нем мерцал, переливался. — Они считают сны. Каждую ночь, каждый сон, каждого жителя. Тысячи. Часовой механизм раскладывает их по людям, по домам, по подушкам. Сегодня — заело. Спутались.

— И что будет?

— А ты не слышишь?

Закхар прислушался. Из города — снизу, из-за стен — поднимался тихий, еле уловимый гул. Не машины, нет. И не ветер. Похоже на... бормотание. Тысячи голосов, приглушенных стенами и одеялами, говорили одновременно: кто-то вскрикивал, кто-то смеялся, кто-то звал имя, которое не принадлежало никому в его семье.

— Чужие сны, — объяснил мотылек. — Рыбак видит экзамен по алгебре. Учительница музыки — шторм в Каспии. Мальчик на улице Свердлова видит, как его жена (которой у него нет, ему восемь) уходит к другому. Путаница. К утру забудут, но осадок останется.

— И ты хочешь, чтобы я...

— Пошли, — мотылек снялся с колеса и полетел к выходу, оставляя за собой серебристую дорожку в воздухе. — К лотосам.

Закхар спустился. Двадцать три ступени (четвертая скрипит, семнадцатая мокрая). Подобрал фонарь. Вышел из Кремля через калитку у Житной башни — маленькую, неприметную, которую знают только местные да бродячие коты.

Город за стенами был странный. Астрахань и днем-то — лоскутная, пестрая, вся из кусков: тут мечеть, тут церковь, тут купеческий дом с лепниной, тут — хрущевка; на Больших Исадах — базар, запах специй и вяленой рыбы; на Набережной Первого Мая — тополя и скамейки. Но ночью все сливалось. Дома стояли не на своих местах. Или — Закхар мог поклясться — некоторые повернулись. Чуть-чуть. На градус.

Мотылек летел впереди. В свете его крыльев Закхар видел сны. Они висели в воздухе, как мыльные пузыри: полупрозрачные, подрагивающие, каждый со своей картинкой внутри. Вот — кто-то летит над рекой. Вот — кто-то целует женщину в белом платье. Вот — кто-то бежит по бесконечному коридору, и двери захлопываются одна за другой. А вот — просто яблоко. Красное, с каплей росы. Чей-то самый тихий сон.

Они шли по улице Тредиаковского, мимо старой аптеки (закрыта лет двадцать, вывеска осталась, желтые буквы на зеленом), мимо двора, где днем сушится белье на веревках, а сейчас веревки пустые, качаются; свернули на Эспланадную, прошли мимо кинотеатра «Октябрь» — облупленный фасад, афиши фильмов, которые уже не идут.

Лотосовые поля начинались за городом, в дельте, но сейчас — фокус ночи, трюк остановившихся часов — они были тут. Прямо на набережной. Волга разлилась, затопив ступени спуска, и по черной воде плыли лотосы. Розовые. Закрытые — еще не время, март, — но каждый бутон светился изнутри. Мягко. Как ночник в детской.

— Каждый лотос — сон, — сказал мотылек, усевшись на плечо. Весил он — как перышко. Или как мысль. — Они должны раскрыться навстречу своему спящему. Но перепутались. Стебли сплелись.

Закхар видел. Под водой стебли лотосов свились в один тугой узел. Клубок. Живой, подрагивающий, пульсирующий.

Он закатал рукава. Вода была теплой — теплее, чем должна быть мартовской ночью. Он опустил руки и начал распутывать.

Это было... Он потом не мог подобрать слова. Пальцы трогали стебли, а перед глазами мелькали чужие сны. Он видел: старуха на Бакинской печет пирожки (с капустой; он чувствовал запах). Видел: мужик в спецовке едет на велосипеде по облакам, и ему хорошо, и он свистит. Видел: девочка стоит перед огромной дверью; за дверью — океан. Видел: кто-то старый сидит на лавке и кормит голубей. И голуби — все белые. Все до единого.

Стебель за стеблем. Узел за узлом. Руки работали, а он — плакал. Не от грусти, нет. От того, что все эти люди — сотни, тысячи — каждую ночь видят что-то такое тихое, такое... свое. И не помнят наутро.

Мотылек молчал.

Последний узел поддался. Стебли разошлись, и лотосы — все разом — повернулись. Каждый — в сторону своего спящего. Как компасные стрелки. Как подсолнухи к солнцу; только тут — к людям.

И раскрылись.

Розовый свет залил набережную, улицы, дома. На секунду — одну — Астрахань стала видна вся, сверху, целиком: белый Кремль, изгиб реки, мозаика крыш, минареты и колокольни. И в каждом окне — мягкий лотосовый свет.

А потом — тишина. Настоящая. Город вздохнул и уснул — уже правильно, каждый в своем сне.

Закхар вытер руки о штаны. Мокрые. Теплые.

— Спасибо, — сказал мотылек. — До следующего раза.

— Это часто бывает?

— Раз в тридцать лет. Часы — старые. Иногда путают.

Тридцать один год. Значит — в его первую ночь тоже... Но он не помнил. Или — помнил? Что-то мелькнуло: запах лотосов, теплая вода, свет.

— Иди спать, — сказал мотылек. И улетел к башне, к часам, растворился в темноте — только серебристая пыль осыпалась секунду-другую и погасла.

Закхар постоял еще минуту. Волга вернулась в берега. Лотосов не было — откуда им в марте. Часы на башне шли. Все — правильно.

Он пошел обратно. По Эспланадной, мимо аптеки. Кот — рыжий, одноухий, знакомый — сидел на подоконнике с выражением «я все видел, но никому не скажу».

— И правильно, — сказал ему Закхар.

Кремль встретил его тишиной и белыми стенами в лунном свете. Он сел в сторожке. Достал термос — чай, крепкий, с лимоном, жена заваривает каждый вечер.

Глотнул.

Закрыл глаза.

И увидел свой сон. Наконец-то — свой. Лотосовое поле, розовый свет, и он — маленький, лет пяти — бежит по воде, и вода держит, и смеется кто-то за спиной. Мама. Или река. Или город.

Часы на башне шли. Тихо, ровно, отсчитывая чужие и свои сны до самого утра.

Генка нашёл кассету в материной квартире. Среди тридцати. Или тридцати двух — он не считал, зачем считать. В ряд лежали, как солдаты, если солдаты скучно выглядят. Все подписаны фломастером: «Кашпировский, 1 сеанс», «Кашпировский, 2 сеанс» — и далее по списку. Почерк аккуратный, мелкий, буквы тесно прижимались друг к другу, будто мать боялась их потерять. Такой почерк бывает у людей, которые всего боятся.

Но одна. Одна кассета лежала без подписи.

Чистая белая наклейка. Просто — наклейка. И всё.

Генка подумал (он часто так делает — думает о глупостях, пока руки заняты): может, пустая, может, мать хотела что-то записать и забыла. Засунул в видик — так, от скуки, с той же скукой, с которой перебирал вещи, раскладывал по коробкам. Видеомагнитофон — «Электроника ВМ-12» — ещё работал, что удивляло. Мать три недели как умерла, а техника пережила. Знаете, советскую технику не убить — разве что атомной бомбой, и то не факт.

Телевизор. Пузатый «Рубин». Зашипел, выплюнул полосу помех — и устоялся.

На экране был он. Кашпировский. За столом, в светлом пиджаке, давно эти пиджаки не видела мода. Одна камера, неподвижная — так, как в кабинете дантиста, кажется. Студия (если студию можно назвать стеной и воздухом) отличалась от тех передач, что Генка смутно, вообще чуть-чуть помнил из детства. Никакого зала. Никакой публики, ни одного человека. Просто стена за спиной. Бежевая. Мёртвая.

Кашпировский смотрел прямо в объектив.

— Вы меня слышите.

Не вопрос. Констатация факта, как если бы говорить, что идёт дождь.

Генка хмыкнул, поставил коробку. Ладно, минутку посмотрю. Забавно, он себе так и представлял: мать перед экраном, каменная, абсолютно неживая, руки на коленях лежат, спина ровная-ровная, зрачки как стекло. Отец злился. «Цирк», кричал. «Цирк для идиоток». А потом в девяносто втором ушёл — может, потому что Кашпировский, может, потому что ещё какие-то причины были, но Генка всегда подозревал, что именно из-за этого.

— Даю установку.

Голос ровный. Слишком ровный, если честно. Генка заметил — заметил так, будто посторонний процесс в его теле нашёл — что он перестал двигаться. Просто стоит посреди комнаты, мототок скотча в руке держит, и смотрит.

— Вы чувствуете тепло. В кончиках пальцев. Это нормально. Не сопротивляйтесь.

Глупость. Сорок три года, работает логистом, таблицы Excel — вот его религия, ничего больше. Тепло в пальцах; это внушение, он где-то читал. Или не читал, может, слышал от кого-то.

А пальцы стали тёплыми.

Вот этого не ожидал. По-настоящему тёплые, как если сунуть в чашку с горячей водой. Он смотрит на них — руки обычные, с заусенцами, ноготь сломан (большого пальца), никакого фокуса, никаких трюков. Просто — тепло. Идёт от них.

— Хорошо, — сказал человек. — Очень хорошо.

И вот тут Генка понял что-то странное. На экране Кашпировский не мигал. Совсем. За всё время просмотра — ни разу. Генка начал следить специально. Секунда. Пять. Двадцать. Глаза открыты, неподвижны, как у чучела. Запись? Стоп-кадр? Но нет — губы движутся, руки чуть дрожат, живой человек, определённо. Просто — не моргает.

— Слушайте внимательно. То, что я скажу, — только для вас.

Генка почувствовал странное (потом он не смог бы это объяснить никому — слов просто нет) — что слова эти обращены не к телезрителям, не к его матери, конкретно к нему. К Геннадию Петровичу Лыткину, сорока трёх лет, разведённому, с мотком скотча в правой руке.

Тоже чепуха.

Но выключать не стал.

— Вам нужно открыть шкаф. Нижняя полка. Там тетрадь.

Генка моргнул — чуть ли не рефлекторно. Шкаф за спиной; советская стенка, полированная, стёкла потускнели. Нижняя полка; он помнит с детства это место. Там — барахло, наверное. Мать ничего не выбрасывала. Вообще.

Он не пошёл. С какой стати? Парень с кассеты — неизвестно какого года — говорит открыть шкаф, а он, что, послушается? Он не мать, в конце концов.

— Откройте, — повторил голос на экране. Терпеливо, как учитель ждёт, пока ребёнок что-то переписывает.

Генка подошёл к шкафу. Открыл нижнюю полку.

Тетрадь.

Толстая, в клеёнчатой обложке зелёной, с пятном — чай, может быть, или йод, неважно. Он такие помнил: школа, уроки труда. Или нет, была другая. Неважно, в общем.

Открыл её.

Почерк матери. Тот самый — бисерный, тесно сбитый, строчки друг на друга наползают. Содержание же...

Дата: 14 октября 1989.

«Установка №1. Каждый день в 3:00 встать. К окну подойти. Стоять 11 минут. Не думать. Ждать».

Дальше — перелистнул.

«Установка №2. В комнате сына под обоями за кроватью написать: ЖДЁМ. Он не найдёт. До времени».

Во рту пересохло. Не образно — язык прилипнул к нёбу, как наждачка.

Он вспомнил. Чёрт возьми, вспомнил. Мать ночами. Он же просыпался — семь лет? восемь? — и видит: она у окна стоит. Спина прямая, руки вдоль туловища. Стоит, молчит, смотрит. Он зовёт — «мам?» — она не отворачивается. Минута. Две. Потом — обратно в кровать, шаги совсем тихие, как по живому существу, которое спит.

Отец говорил: лунатизм. Генка поверил.

«Установка №7. Сын приедет сюда через тридцать шесть лет. Кассету без подписи найдёт. Они всегда находят».

Тридцать шесть. Да, так.

1989. Прибавить 36.

2025.

Сейчас.

Генка поднял взгляд на экран. Кашпировский смотрел прямо на него. По-прежнему. Не мигая.

— Вы нашли, — произнёс он. И улыбнулся, Генка мог бы клясться, — одним уголком рта. Левым. Еле видно.

Видик зажевал плёнку. Экран дёрнулся, полосы побежали горизонтальные — коллекция ошибок аналогового века, — и картинка исчезла. Шипение. Серая рябь, как когда-то.

Генка стоял с тетрадью в руках.

Листал дальше. Установки до сорок третьей. Мать выполняла — это было видно: пометки карандашом, галочки, даты, иногда слово: «сделано», «сделано», «сделано».

Установка №38 его остановила совсем.

«Банки на подоконник. Пять штук. На восток. В каждую соль. В третью ничего. Третья для него».

Он повернулся к окну медленно — это заняло, кажется, вечность.

На подоконнике стояли банки. Пять. Стеклянные, литровые. В четырёх — что-то белое, мелкокристаллическое, соль, видимо.

Третья пуста.

Нет. Не пуста.

Подошёл ближе; ноги как сами собой двигались, и это было — это было мерзко, хуже развода, хуже звонка из больницы, хуже всего, что когда-либо испытывал.

На донышке третьей банки свёрнутый листок.

Достал его.

Почерк матери. Четыре слова:

«Генка, не оборачивайся. Беги».

Видик щёлкнул сзади. Сам по себе. Кассету же съела — Генка видел — а он включился. Экран вспыхнул. Не рябь. Не помехи.

Комната. Эта. Снята сверху, из угла у потолка, где камеры никогда не было. На экране Генка; он стоит у подоконника, листок в руке.

А позади — на экране, не в комнате, но (пока не в комнате?) — стоит кто-то. Высокий. Неподвижный. Руки вдоль тела.

Лицо размыто, но пиджак. Светлый. Тот самый.

Генка не обернулся.

Побежал.

Дверь не заперта — мать никогда не запирала. Подъезд. Лестница. Ступеньки через две. На улицу.

Март. Холодно. Час ночи, может больше; он не посмотрел на часы.

Стоит на тротуаре, дышит как загнанный, смотрит на окна третьего этажа. Материны.

Свет горит. Голубоватый. Телевизор светит.

А в окне кто-то. Неподвижно. Руки вдоль туловища. Спиной к стеклу.

Генка смотрел секунд тридцать; или минуту; или какое-то другое количество времени — время потеряло смысл.

Фигура в окне начала поворачиваться. Очень медленно. Невыносимо медленно.

Генка ушёл. Быстро, не оглядываясь. Поймал такси на проспекте; водитель спросил куда, Генка назвал адрес бывшей жены — потому что в голову ничего другого не пришло.

В квартиру матери не вернулся.

Никогда.

Тетрадь там осталась. Банки. Видик, который (Генка уверен, хотя уверенность ничего не стоит) всё ещё работает. Показывает комнату. Сверху, из угла.

Установка №43, последняя, которую Генка успел прочитать — уже в подъезде, под мигающей лампой — имела начало. Дальше не стал; не смог, руки тряслись.

«Установка №43. Когда выйдет из квартиры занять его место. Ждать следующего. Сеанс продолжается».

Иногда, перед сном — а спит он теперь урывками, со светом во всех комнатах, — Генка думает: а что если мать не умерла.

Что если она просто выполнила сорок третью установку.

И теперь ждёт.

Батя скончался в марте. Печень. Мать говорила «хронический» — как будто слово это что-то меняет, как будто так легче произносится. Не алкоголик. Хронический. Разница.

Мотоцикл взял в тот же день. Пока мать до металлолома не добралась. «Ява-350», бордовая, с коляской — лежала в гараже под брезентом, завёрнутая в смесь бензина, плесени и какого-то отвратительного кислого запаха, то ли рвота старая, то ли просто время так пахнет. Двадцать лет чёрт знает где. Батя последний раз на ней ездил, когда мне было семь — я это помню чётко, помню его спину, помню, как коляска подпрыгивала на ухабах. Я протёр седло, проверил свечи — весь этот непонятный мне механизм. Завелась с полтычка, стартер хрипнул один раз и готово, двигатель сразу рокотал, ровно и басом, почти что ласково, и я подумал глупо: ну вот, хоть что-то, хоть это от тебя осталось, папаша.

Первую ночь машина стояла прямо под окном.

Проснулся я в три — фара горела. Жёлтый круг на стене дома, мутный, как глазное бельмо, как катаракта. Босиком вниз, щёлкнул зажигание — фара погасла. Ключ торчал в замке. Я клялся себе, что вытащил его. Клялся. Вернулся в кровать и лежал, слушал раннее молчание, которое бывает только в три часа ночи.

Или нет?

Днём всё нормально. На работу — двигатель тянет чисто, коляска не стучит, ничего не скрипит. Коллега Димон посмотрел, присвистнул: «Красавица, сколько за неё?» Я ответил: «На халяву». Он хмыкнул, покачал головой — мол, на халяву, значит, что-то с ней не то, подвох какой-то. Не знаю, может быть, он был прав.

Вторая ночь. Опять фара. Но в этот раз я не сразу поднялся — лежал, смотрел в потолок и слушал. Потому что слышал двигатель. Тихий, на холостых, как будто кто-то сидит верхом и чуть-чуть только газ прижимает, совсем чуть-чуть. Ровный гул — тр-тр-тр-тр, живой какой-то. Встал, подошёл к окну. Ничего. Никого.

Ява стояла, фара светила жёлтая, из выхлопа идёт дымок. Сама по себе. Я ниже, раздевшись по дороге, выбежал на холод, завел, нашарил ключ в замке, вытащил, занёс на кухню, положил на холодильник — туда, где его хорошо видно. Лёг. До шести не спал, слушал ночь, считал минуты. В шесть посмотрел — ключ лежит на холодильнике, как я его положил. Ява молчит. Всё в порядке. Показалось.

Третья ночь. Нет. Не показалось.

Проснулся от запаха. Перегар — густой, сладкий, тёплый, как будто в лицо дышат после нескольких стаканов портвейна, дешёвого, с запахом сахара. Я знал этот запах слишком хорошо. Каждый вечер моего детства начинался с этого: батя приходит, садится на край моей кровати, дышит мне в лицо, бормочет что-то невразумительное про прощение и про то, что завтра бросит. Я делал вид, что сплю, и ждал, когда он уйдёт.

В комнате никого.

Запах шёл от окна.

Вышел. Ява, фара, двигатель, дым. Но в коляске на этот раз кто-то. Или может быть, кто-то. Тень, силуэт, неясное что-то. Я прижался лбом к холодному стеклу, щурюсь, пытаюсь разглядеть детали в темноте. Уличный фонарь моргнул — нет, никого, просто брезент свернулся, случайно сложился так, чтоб казаться человеком. Я проговорил себе вслух: «Брезент свернулся». Повторил это три раза, как молитву.

Спустился вниз.

Коляска пуста. Но сиденье — тёплое. Я потрогал — ладонь ощущает тепло. Живое тепло, от тела, как будто человек только что встал и ушёл, и теплота ещё сохраняется, знаете, вот эта несколько секунд, пока сиденье ещё помнит то, что на нём сидело.

Убрал руку.

В четверг звонил матери. Спросил осторожно, совсем вскользь — на Яве куда ездил батя? Молчала долго. Потом: «Не знаю. Ночами уезжал, под утро приезжал пьяный мёртвый». К кому ездил — не говорил? «Нет, ничего. Один раз упомянул — к Серёге в Дубки. Я потом проверяла — нет такого Серёги, нет Дубок вообще. Та деревня сгорела в девяносто третьем».

Вот так.

Дубки, выходит, сгорели в девяносто третьем. А батя ездил в Дубки к какому-то Серёге до двухтысячного года.

В пятницу я не спал вообще. Сел у окна, ждал что-то, не зная, что. В час — тишина. В два часа ночи — тишина. В два тридцать — тишина. А в два сорок семь Ява завелась. Без ключа. Без зажигания. Просто так взяла, тарахтела, фара зажглась, дымок пошёл из выхлопа, а я сидел и смотрел, и во рту сухо, и руки трясутся, и я не верю в то, что вижу.

Я решил.

Натянул куртку, вышел. Сел на мотоцикл. Руль под пальцами дрожит — мелко, как живой, как биение сердца. Коляска рядом пустая. Пустая, да. Но опять тёплая, это я чувствую краем тела.

Ява поехала. Я газ не трогаю — она сама, первая передача, потом вторая, мягко, как будто дорогу помнит. Руль в моих руках поворачивается, и я не сопротивляюсь. Советская улица, потом объездная, потом просёлок, где уже нет огней. Фара режет темноту, мелькают кусты, колеи, дохлый знак какой-то «уступи дорогу», ржавый в дырах.

Десять километров. Пятнадцать.

Грунтовка. Её нет на карте, я потом проверял. Ни на Яндексе, ни на старых генштабовских картах. Не существует.

Грунтовка кончилась. Поляна. Фундаменты — бетонные прямоугольники, торчат из земли, как гнилые зубы. Печные трубы — три штуки, одна завалилась набок. Берёзы проросли сквозь то, что когда-то было жилыми домами. Целыми домами. С людьми.

Дубки.

Ява заглохла. Фара погасла. Темнота навалилась мгновенно, плотная, густая. Луны не было. Я сидел и слушал.

Тишина.

А потом звук. Из-за фундамента, из-под берёз — стеклянный, тонкий звук. Кто-то стучит бутылкой о бутылку. Ритмично. Тук-тук. Пауза. Тук-тук. Опять пауза.

И голос. Тихий, сиплый, прокуренный. Бубнит что-то невразумительное, но интонация известна мне до боли. Батя, когда сидел на кухне один и допивал вторую-третью. Бормотал в стакан, невнятно, с паузами, потом вдруг отчётливо — фраза-две, — и снова в муть, в гул.

Я слез с мотоцикла. Зачем? Не знаю. Ноги пошли сами, вот так просто.

Фундамент. За ним ничего — трава, битые кирпичи, обломки. Но голос ближе. Бутылки, звон, и я разбираю слова:

«...а Колька... Колька приедет... Колька уже...»

Колька — это я.

Меня зовут Николай.

Я остановился. Нужно было развернуться, идти назад, сесть на Яву, как-нибудь её завести и уехать отсюда. Просто уехать. Но голос бубнил моё имя, и в этом голосе было что-то, не знаю как описать. Не тоска. Не любовь. Ожидание. Как будто кто-то очень долго, очень терпеливо ждал гостя и вот услышал наконец его шаги.

«...Колька, ты? Иди сюда... налью тебе...»

И я увидел.

В темноте, метрах в пяти, два огонька. Оранжевые. Не глаза — нет, совсем не глаза. Больше похожи на угли в мангале, когда дрова прогорели и остался только жар. Висят в воздухе на высоте человеческих глаз и не движутся.

Между ними — провал. Темнота глубже, чем вокруг. Контур. Плечи? Туловище? Голова?

Запах перегара ударил, и я согнулся от боли. Не из окна — в лицо, близко, очень близко. Кто-то дышит на меня.

«Колька... сынок... иди сюда...»

Я побежал.

Не помню, как сел на Яву. Не помню, как она завелась — но завелась, и я рванул, не разбирая дороги, фара прыгает, высвечивает то берёзу, то канаву, то — в зеркале, на секунду, — оранжевые угли позади.

Они не отстают.

Пятнадцать километров без отпуска газа. На объездной огни пропали. Или я просто перестал смотреть в зеркало.

Дома — два часа под горячей водой. Руки дрожат. Перегар не уходит; вымыл голову три раза, лицо тёр мочалкой до красноты, до крови чуть не было. К утру запах стал слабее. Или я просто привык.

Яву я продал в субботу. Парень из Электростали, пятнадцать тысяч, торга не было. Уехал доволен. Звонил потом — через неделю, один раз. Спросил: «Слышь, а кто раньше на ней ездил? Жена говорит, ночью фара горит сама».

Я положил трубку.

С тех пор прошло полгода. Всё нормально. Почти. Кроме вот этого: каждую ночь, ровно в два сорок семь, я просыпаюсь. Лежу в темноте и слушаю. На улице тихо. Во дворе нет никаких мотоциклов.

Но запах.

Легкий. Едва заметный.

Перегар.

И голос, на грани слышимости, как будто бормочет кто-то за стеной, или этажом ниже, или в моей собственной голове:

«...Колька... приезжай... мне одному скучно... Колька...»

Вчера проверил: парень из Электростали продал Яву дальше. Кому — не помнит. Номер не записал.

Ява ищет меня.

Или не Ява.