Лента контента

В Астрахани ночь приходит с воды.

Сначала стихают ерики — те самые узкие протоки, что лезут в город прямо между дворами, так что иной раз не поймешь: это у соседа забор или уже другой берег. Потом замолкает Волга — большая, медленная, пахнущая арбузными корками и рыбой. А после уже и весь город ложится, подоткнув под бока камышовое одеяло.

Только в эту ночь город не лег.

Тая лежала на раскладушке у открытого окна — в доме бабушки Фиры, что стоял на Казанской, у самого ерика, покосившийся, деревянный, с резным крыльцом, которое давно просило гвоздя, да все некому. Пахло тиной. Пахло остывшими после дневного пекла кирпичами. Где-то на Лебедином озере в центре города всхлипнул во сне лебедь — и снова тихо.

Тихо. Но не сонно.

Вот в чем была беда. Третью ночь подряд Астрахань не могла уснуть. Ворочались бабушки на Косой слободе, ворочались рыбаки на баркасах, ворочался даже участковый Рустам Назарович, который, по слухам, засыпал стоя. Люди выходили к воде, стояли, смотрели в черную гладь ериков и не понимали — чего им не хватает. А Тае было восемь, и она-то как раз понимала. Детям это слышнее.

Не хватало звона.

Каждую июльскую ночь — Тая знала точно, бабушка рассказывала — в дельте, далеко за городом, где Волга рассыпается на сотню рукавов, раскрывается первый лотос. Самый первый. И внутри у него лежит капля лунного света — круглая, тяжелая, как ртуть. Когда лотос раскрывается, капля звенит. Тоненько. Город этого звона ушами не слышит, но спит под него, как младенец под колыбельную. А в эту ночь звона не было.

Значит, лотос не раскрылся. Или раскрыли его раньше срока — и забрали каплю.

— Фира, — шепнула Тая в темноту. — Бабушка.

Бабушка Фира не ответила — лежала с закрытыми глазами и честно притворялась, что спит, хотя давно уже сосчитала всех барашков в дельте и половину каспийских тюленей впридачу.

Тая встала. Нащупала сандалии. И тихо, как умеют только дети и кошки, выскользнула на крыльцо.

У воды сидел кот.

Большой, рыжий, с рваным ухом — соседский, Персик, которого вся улица подкармливала воблой. Он сидел у самой кромки ерика и смотрел в воду так пристально, будто там шло кино.

— Опоздаешь, — сказал Персик, не оборачиваясь.

Тая не удивилась. Ночью, если ты один у воды, рыжие коты разговаривают — это всякий знает. Удивляться тут нечему.

— Куда опоздаю?

— К перевозу. Он ждать не любит.

И правда — из темноты, из-под низко висящих над водой ивовых прутьев, к крыльцу подплывал... нет, не лодка.

Сом.

Огромный, старый сом, с усами длинными, как корни у старой вербы, с глазами мелкими и мудрыми. Спина его торчала из воды широким черным островом, и на этом острове запросто поместилась бы и Тая, и Персик, и еще полслободы.

— Садись, коли надо, — пробулькал сом голосом густым, как ил. — Звать меня Евстафий. Везу только тех, кому не спится по делу, а не от дури. Тебе — по делу?

— По делу, — твердо сказала Тая. — Я хочу вернуть городу сон.

Сом пошевелил усом. Это, видимо, означало одобрение.

Тая ступила на теплую скользкую спину — и не провалилась, будто стояла на палубе. Персик прыгнул следом, устроился у нее под боком, и они поплыли.

Поплыли по ерику — мимо спящих дворов, мимо лодок, привязанных к сливам, мимо кремля, чьи белые стены в лунном свете казались вырезанными из сахара. Успенский собор глядел на них сверху всеми своими куполами. Потом дворы кончились, и начался камыш — высокий, в два Таиных роста, шуршащий. Город остался позади маленькой кучкой огней.

Дельта.

Здесь уже не ерик был, а протока, широкая и черная. Вода отражала звезды так честно, что казалось — Евстафий плывет по небу, а Тая летит животом вниз над всей вселенной. Где-то справа, на отмели, спали на одной ноге розоватые от луны пеликаны. Квакали лягушки — вразнобой, лениво. Пахло болотом, цветами и чем-то сладким.

— А кто взял каплю? — спросила Тая шепотом. Громко тут говорить не хотелось.

— Выпь, — ответил Евстафий. — Птица такая, бурая, нелюдимая. Живет в камышах, кричит по ночам — будто бык в бочку мычит. Слыхала?

Тая кивнула. Этот звук — глухой, тоскливый «у-прумб» — она слышала каждое лето.

— Она не злая, — продолжал сом. — Она одинокая. Самая одинокая птица в дельте. Другие птицы стаями, а выпь — всегда одна. И вот надумала она: заберу каплю в свое гнездо, и будет у меня своя луна, собственная, и не так тоскливо. Да только капля звенит только в лотосе. В гнезде она молчит. И выпь тоскует пуще прежнего, и город не спит, и все несчастны. Глупость одинокая, вот что это такое.

Евстафий свернул в узкий проток, где камыш смыкался над головой.

— Отнять каплю силой нельзя, — сказал он. — Кто отнимет — у того она в руках умрет, перестанет звенеть насовсем. Отдать ее выпь должна сама. По доброй воле. А как заставить одинокого отдать единственное свое утешение — это уж, девочка, не моего ума дело. Мое дело — довезти.

И довез.

Посреди камышей, на старой сломанной иве, лежавшей поперек воды, темнело гнездо. А в гнезде, нахохлившись, сидела выпь — бурая, пестрая, несчастная. Клюв кверху, шея вытянута — так они прячутся, притворяясь камышом. Но Таю не обманешь. Под крылом у птицы что-то слабо, едва-едва светилось. Капля. Молчащая, тусклая, как погасший уголек.

— Здравствуйте, — сказала Тая.

Выпь вздрогнула и мыкнула — тихо, обреченно.

— Уходи. Мое.

— Я знаю, что ваше, — сказала Тая. И села на краешек поваленной ивы, свесив ноги к воде. Персик тут же улегся рядом и сделал вид, что спит, хотя одним глазом поглядывал на птицу: мало ли.

— Я не отнимать. Я просто... посижу. Вам, наверное, скучно тут одной.

Выпь молчала. Долго. Минуту. Или пять. Кто их в камышах считает.

— Все спят, — сказала наконец птица. Голос у нее был сиплый, будто ржавый. — Весь город спит под мою... под эту каплю. А я не сплю никогда. Я сторож камыша. Кричу в пустоту. И никто не отвечает. Я забрала ее, чтобы и у меня была луна. Чтобы не так... не так пусто.

— А она звенит? — тихо спросила Тая.

— Нет, — выпь совсем поникла. — Молчит. В гнезде все молчит.

Тая подумала. Она умела думать по-детски — то есть по-настоящему, без хитростей.

— Знаете что, — сказала она. — Давайте я вам спою. Бабушка Фира мне поет, когда не спится. И тогда не так пусто. Честно.

И запела.

Песенку она знала одну — ту, что про серого волчка, который схватит за бочок. Глупую, старую, затертую до дыр колыбельную, которую поют над каждой астраханской люлькой от Косы до Трусовского района. Голос у Таи был тонкий, кое-где фальшивил. Но пела она честно, глядя выпи прямо в ее круглый желтый глаз.

И случилась странная вещь.

Выпь закрыла глаза. Впервые, может, за всю свою долгую одинокую жизнь — кто-то пел ей. Не камышу, не ветру, не пустоте. Ей. И под крылом у птицы капля вдруг дрогнула — и отозвалась. Тихонечко. Будто и ей захотелось подпеть.

— Она звенит, — прошептала выпь, не открывая глаз. — Когда ты поешь — она звенит.

— Это потому что вы больше не одна, — сказала Тая. — Капля звенит там, где кто-то кого-то любит. Хоть немножечко. В лотосе ее любит вся дельта. А в вашем гнезде — некому.

Выпь долго молчала. А потом вытянула из-под крыла каплю — круглую, тяжелую, наливающуюся светом, — и положила на край гнезда, перед Таей.

— Отнеси ее в лотос, — сказала птица. — Пусть город спит. А ты... ты приходи иногда. Петь. Ладно?

— Ладно, — сказала Тая и очень серьезно пожала выпи крыло.

Евстафий довез их до того места, где на черной воде, сложив лепестки, ждал нераскрытый лотос — тугой розовый кулачок на толстом стебле. Тая опустила каплю в самую его серединку.

И лотос раскрылся.

Лепестки развернулись медленно, как ладонь, и капля внутри зазвенела — тонко, чисто, на всю дельту. Звон побежал по воде, по камышам, по ерикам — к городу. И в Косой слободе наконец закрыла глаза бабушка Фира. И участковый Рустам Назарович уснул — прямо стоя, как и умел. И лебедь на Лебедином озере спрятал голову под крыло. Астрахань уснула. Вся. До последнего дома на последней протоке.

Евстафий привез Таю обратно к бабушкиному крыльцу, когда небо на востоке, над Каспием, уже начинало сереть.

— А я вспомню это утром? — спросила Тая, сходя на теплые доски.

— Как сон, — пробулькал сом. — Все хорошие дела запоминаются как сон. Так надежнее.

Персик уже сидел у воды и умывался — обычный рыжий кот, и вид у него был такой, будто ни в какой дельте он сроду не бывал.

Тая забралась на раскладушку. Пахло тиной и остывшими кирпичами. Где-то далеко, в камышах, глухо и уже совсем не тоскливо мыкнула выпь — «у-прумб» — будто сказала спокойной ночи.

И Тая уснула.

А наутро весь город проснулся выспавшимся, добрым и немного удивленным — будто каждому приснился один и тот же тихий звон. Бабушка Фира напекла оладий. На Казанской пахло арбузами. А на подоконнике лежал один-единственный розовый лепесток — откуда, спрашивается, лотосу взяться в городе?

Тая лепесток спрятала. И никому не сказала.

Потому что хорошие дела, сам понимаешь, запоминаются как сон. Так надежнее.

В Гулкой коллегии колокол учили честному делу.

Ударил — звенит. Не ударил — молчит. Что тут мудрить. Тянешь веревку, язык бьет в край, медь отвечает — и весь сказ. Так учили с первого дня, так отзвонили все звонари на этой горе за триста лет.

У Любавы колокол звонил раньше, чем она тянула.

Совсем чуть. На удар. На два. Она еще только примеривалась, еще только перехватывала веревку поудобнее — а малый колокол под навесом уже вздрагивал сам и ронял в утренний воздух один чистый звук. Будто медь слышала то, чего пока не было, и торопилась, пока не забыла.

— Жульничаешь, — буркнула Рогнеда в первый раз.

— Да как я веревку рукой не трогала жульничаю? — огрызнулась Любава.

Рогнеда не нашлась и просто возненавидела ее тихо, по-соседски, как ненавидят того, кто талантлив не по заслугам. Рогнеда-то работала. Рогнеда отзванивала гаммы до кровавых мозолей и метила в большие набатные звонари. А тут приходит эта, с косой до пояса, и у нее колокол поет сам, наперед.

Гулкая коллегия стояла на лысой горе над городком Звонцы. Внизу — черепичные крыши, кривые улочки, река подковой. Наверху — одни колокола. Звонница в пять ярусов, вся продувная, и ветер в ней гулял так, что зимой адепты звонили в рукавицах и все равно не чуяли пальцев.

Пахло холодной медью. И воском — колокола натирали воском, чтоб не зеленели, это была первая и самая нудная повинность младших. Любава на этом воске собаку съела: за первый курс она чистила языки колоколов столько раз, в наказание за свой «самозвон», что могла бы по памяти начистить их с завязанными глазами.

Учили многому. Распевам — это когда шесть колоколов сплетают одну мелодию, и каждый вступает в свой удар, ни раньше ни позже. Литью — ходили в нижнюю мастерскую смотреть, как мастер льет бронзу и шепчет над ней слова, чтоб голос вышел чистый. Слуховании — сидеть с закрытыми глазами и по одному звуку угадывать трещину в меди за версту. Вот слухование у Любавы шло лучше всех. Оно и понятно: кто слышит звон до звона, тот и трещину услышит до трещины.

Фамильяр у нее жил на верхнем ярусе — галка по кличке Полночь, черная, наглая, с одним белым пером в крыле. Полночь воровала воск, дразнила кота коллежского повара и садилась Любаве на плечо ровно за миг до того, как самозвонный колокол подавал голос. Так Любава и научилась: дернется Полночь — сейчас зазвонит.

А в середине последнего курса объявили выпускной перезвон.

Весь поток разом, двенадцать звонарей, двенадцать веревок, один большой пасхальный распев — и слушать его будет сам протозвонарь, дед Будимир, глухой на одно ухо, но на другое слышащий, как мышь под полом чихнет. Одна сбитая нота — и перезвон засчитают всему потоку как брак. Так заведено: звон — дело общее, и падают вместе.

Рогнеда на Любаву посматривала с прямым злорадством: уж на общем-то перезвоне твой самозвон всех и подведет.

И был еще один. Радим — подручный протозвонаря, старший над младшими, и единственный, кто за весь год ни разу не сказал Любаве «жульничаешь». Он приходил слушать, как она звонит наперед, стоял в тени балки и молчал. А однажды сказал:

— Твой колокол не торопится. Он предупреждает.

— О чем?

— Пока не знаю, — ответил Радим, и уши у него чуть порозовели, хотя, может, то был закат. — Но ты послушай его, прежде чем он тебя опозорит на весь город.

За этой фразой Любава и забрела туда, куда не велено.

В самом низу звонницы, за кирпичной кладкой, была замурованная дверца. Немая звонница. О ней не спрашивали — так уж повелось, что о ней не спрашивают. Любава спросила. Радим долго мялся, а потом рассказал — тихо, под гул ветра, чтоб дед Будимир не услыхал.

Сто лет назад там висел колокол по имени Вестун. И звонил он, как Любава, — наперед. Однажды среди ясного дня Вестун ударил набат сам, без звонаря. Люди решили — порча, дурной знак, бес в меди. Звонаря, у которого был тот же дар, со двора прогнали. А колокол за «ложный набат» наказали по старому обычаю: сняли язык и замуровали. Чтоб молчал.

— А через три дня, — сказал Радим совсем тихо, — в Звонцах случился пожар. Полгорода. Вестун бил набат за три дня до огня. Предупреждал. Только его уже никто не слушал — он к тому дню молчал за стеной.

Любава стояла и чувствовала, как под ребрами ворочается что-то холодное и тяжелое. Не страх. Хуже. Понимание.

— Значит, мой колокол не врет, — сказала она. — Он просто слышит раньше.

— Весь вопрос, — Радим посмотрел ей в глаза, — хватит ли у тебя духу его послушать. Если он заговорит не вовремя.

Выпускной перезвон звонили в полдень.

Двенадцать адептов, двенадцать веревок, дед Будимир внизу на лавочке, здоровым ухом к звоннице. Весь городок высыпал на площадь — слушать. Рогнеда стояла у большого колокола, собранная, злая, готовая отзвонить идеально и в кои-то веки обойти выскочку.

Распев пошел. Вступил басовый. За ним средние. Красиво пошел, чисто. Любавин малый колокол ждал своей доли в общей вязи, и она держала веревку, и все было хорошо.

А потом Полночь дернулась у нее на плече. Резко. С криком.

И малый колокол ударил сам. Не свою ноту. Набат.

Перезвон рассыпался. Адепты сбились, кто-то дал петуха, дед Будимир привстал с лавки, лицо — чернее тучи. Рогнеда обернулась с таким торжеством, что хоть портрет пиши: вот оно, опозорила весь поток, самозванка.

Но Любава не отпустила веревку. Она услышала — всем нутром, как трещину за версту, — откуда идет беда. И повела набат в ту сторону. К реке. К мельнице на реке.

— Плотину прорвало! — крикнул кто-то снизу, с площади. — Вода идет! К мельнице!

Площадь дрогнула и побежала — спасать, затворять, ставить мешки. А малый колокол под Любавиной рукой бил и бил, ровно, честно, созывая всех, кого еще можно успеть. Он звонил наперед — как всегда. Просто в этот раз было что предупреждать.

Воду удержали. Мельника вытащили. Никто не погиб — потому что набат ударил на четверть часа раньше, чем вода дошла до нижних дворов.

К вечеру дед Будимир позвал ее к себе. Любава шла и думала, что из коллегии ее теперь точно попрут — за сорванный выпускной.

Протозвонарь сидел у замурованной дверцы. У Немой звонницы.

— Перезвон вы запороли, — сказал он глухо. — Весь поток. — Помолчал. — А город спасли. Один. — Еще помолчал. — Вестуна сто лет назад наказали за то, за что тебя сегодня надо благодарить. Старый был дурак, кто его замуровывал. — Он поднял на нее выцветшие глаза. — Распечатаем. Весной. И повесим обратно язык. Будет кому учить таких, как ты.

Рогнеда стояла в дверях и слушала. И впервые смотрела на Любаву не со злостью, а растерянно — как смотрят на того, кого всю дорогу не так читали.

А Радим проводил Любаву до ее яруса, и у самой лестницы, где темно и ветер, сказал:

— Я ж говорил. Он предупреждает.

— Говорил, — согласилась Любава. Полночь на ее плече переступила лапками и покосилась на них обоих черным глазом.

— Останешься? — спросил Радим. — Распечатывать Вестуна. Весной.

— Останусь.

Он кивнул и ушел, а уши у него точно порозовели — закат-то уже сел, списать не на что.

Любава поднялась наверх, к своему малому колоколу, положила на холодную медь ладонь. Колокол молчал. Пока молчал.

«А если, — подумала она, — язык Вестуну вернут, а он возьмет да и ударит сам? Наперед. О чем он промолчал сто лет, пока стоял замурованный, — и что услышит теперь, когда ему снова дадут голос?»

Ветер гулял по звоннице. Медь ждала весны.

Голос ловят в медную воронку. Узкий раструб, позеленевший по краю, холодит губы — и в этом холоде чужое дыхание свивается в нитку, тонкую, как паутина по осени.

Мирон держал воронку над ртом умирающего и ждал.

Старик на лежанке звался Хортом. Полвека гонял плоты по верхней Снови, руки — что корни, лицо — кора. Теперь от него осталась одна эта кора да сиплый шепот, и шепот утекал, как вода сквозь худую лодку.

— Внучке, — выговорил Хорт. — Ждане. Чтоб помнила, как дед пел.

Мирон кивнул. Говорить он берег.

В Книжене, городе на плоской макушке горы, где дома лепятся вокруг старого скриптория и даже дождь, кажется, пахнет чернилами и мокрым пергаменом, знали одну вещь твердо. Переплетчик голосов платит за чужую память своими словами. Поймает он чей-то голос в воронку, уложит в теплый воск, прошьет в тетрадку — и книжка потом, стоит ее раскрыть, заговорит. Засмеется. Споет. А у мастера за это убудет. Из его собственной речи выпадет слово. Насовсем. Будто и не знал никогда.

У Мирона их оставалось — по пальцам одной руки.

Мальчишка-подмастерье, Тишка, вел этому счет. В отдельной книжице, в клеенчатой обложке, он записывал, какие слова у мастера еще живы. Страницы были густо зачеркнуты. «Радуга» — зачеркнуто. «Матушка» — зачеркнуто года три как. «Яблоня», «пороша», «авось», «прощай» — все крест-накрест, бурой линией. Мирон давно уже объяснялся тремя-четырьмя словами да жестами, и горожане привыкли. К переплетчику не ходят болтать.

И благодарить его вслух нельзя — примета. Скажешь «спасибо» — и спасибо это обернется тем, что заберет у него еще одно. Поэтому ему приносили слова. Писали на клочке бумаги красивое, нужное слово — «журавель», «оттепель», «ладно» — и совали под дверь, будто гостинец. Он их не мог говорить. Но читал. И это, говорят, грело.

Хорт лежал и смотрел в потолок, где по балке ползла тень от лампы.

— Спой, — попросил Мирон. Одно из его слов. Истратил не жалко — такое слово себе всегда вернешь чужими руками.

Старик собрал остатки воздуха в грудь. И запел.

Песня была плотогонская, долгая, про то, как река отдает человека реке же, и припев в ней повторялся семь раз, и между припевами — присказки, прибаутки, имена перекатов, которых уже и на картах нет. Мирон слушал и холодел. Он прикинул на глаз, во сколько слов ему это станет. Выходило — во все. Во все, что остались.

Воронка в его руке потеплела. Нитка голоса шла в нее ровно, виток за витком, и Тишка уже грел воск на жаровне, раскатывал его лопаточкой в тонкий лист, подавал костяную иглу.

— Мастер. — Мальчишка глядел снизу, и губа у него дрожала. — Мастер, тут на всю книгу. Ты после и имени своего не скажешь.

Мирон не ответил. Нечем было — да и незачем.

Он шил. Воск ложился в тетрадку слой за слоем, ловя в себя то низкий дедов бас, то переливы, то смешок в конце строки — Хорт, видно, вспомнил что-то свое, речное, молодое, и засмеялся прямо в песню. Этот смех Мирон вшил особенно бережно. За смех платишь дороже всего.

К утру старик затих. Насовсем. А книжка на столе была теплая и чуть вздрагивала, как спящая птица.

Ждана пришла в полдень. Девчонка лет десяти, в большом не по росту платке, с глазами на пол-лица. Пришла не одна — за руку ее держала соседка, потому что ни отца, ни матери у Жданы давно не водилось, один дед и был.

Мирон взял книжку. Открыл.

И комната наполнилась. Дедов голос — живой, теплый, с хрипотцой, — завел плотогонскую, и Ждана ахнула, прижала ладошки ко рту, и слезы у нее покатились разом, без всякого разгону. Она узнала. Она слушала перекаты, которых никогда не видела, и смеялась дедовым смехом вместе с ним, и Мирон стоял в сторонке и думал: вот. Вот и все. Хорошо.

Тишка дернул его за рукав. Протягивал клеенчатую книжицу. В ней осталось незачеркнутым одно-единственное слово.

Мирон посмотрел.

Это было имя. Ее имя. «Ждана» — последнее, что он мог еще произнести вслух на всем белом свете. Он нарочно приберег его вчера, не тронул иглой — сам не зная зачем. Теперь знал.

Девочка наконец оторвалась от книжки, подняла зареванное лицо.

— А как же вам сказать-то? — прошептала она. — Вас как благодарить?

Никак, хотел ответить Мирон. Благодарить нельзя. Принеси слово, сунь под дверь, и довольно.

Но он поглядел на нее — маленькую, одну на свете, с теплой книжкой в руках, — и понял, что ни одного слова под дверь она отродясь не напишет, потому что никто ее не научил, и что останется он для нее немым стариком, который взял и замолчал.

И Мирон потратил последнее.

— Ждана, — сказал он.

Просто имя. Ее имя — вслух, в полный голос, чтобы она его услышала хоть раз от него самого.

Потом стало тихо. Та гулкая, почти осязаемая тишина, что заполняет углы, просачивается в щели, оседает на губах. Мирон открыл рот — и не нашел там больше ничего. Ни слова. Пусто и чисто, как в выметенной горнице.

Он улыбнулся. Положил ладонь девочке на голову поверх платка. И кивнул на дверь: иди, мол. Иди и слушай деда, сколько захочешь.

Тишка после рассказывал — хоть и некому было особо, — что мастер в тот вечер долго сидел у окна. За окном шел дождь, пахло чернилами и мокрым камнем, и крыши Книженя спускались вниз уступами, темные, лоснящиеся. Мирон молчал. Он теперь всегда молчал. Но, говорят, если присмотреться, губы у него шевелились — без звука, одними очертаниями.

Складывали одно и то же слово. Снова и снова.

Чужое имя, которое он отдал последним и которое себе так и не вернул.

Лампа над ретушерным столиком мигала третий вечер кряду, и Ефим Карлович уже не ругался — притерпелся. Дождь в Костроме шел с понедельника: по-осеннему нудный, без грозы, без надрыва. Просто серая вода с серого неба на серые крыши. Трамвай за окном ателье «Заря» звякал на петле и уползал в морось.

Ретушь при такой лампе — чистая мука. Ефим работал иглой по негативу, кистью по отпечатку, сглаживал морщины купчихам, сводил прыщи женихам. А главное — он читал свет. Лицо, говаривал он ученикам, соврет тебе в глаза и не покраснеет. Свет не умеет. Откуда падал, во сколько, сколько ламп горело — все остается на карточке, только смотри.

Человек вошел под самое закрытие.

— Увеличить можете? И чтоб порезче.

Положил на прилавок снимок. Застолье: пирог со свечами, бумажные цветы, самовар, иконный угол, ходики. Человек десять за столом. В центре — сам проситель, грузный, в рубахе с расстегнутым воротом, с рюмкой в руке, улыбается прямо в объектив. На обороте карандаш: число и «21.40».

— Тещины именины, — сказал он. — Хороший вечер был. Я до полуночи сидел, вся родня подтвердит. Вы мне в рамочку сделайте.

Ефим кивнул, подвинул карточку под лампу, взял лупу.

И кольнуло.

Не в лице. В свете.

У всех за столом тень под подбородком легла вправо. У всех. Значит, снимали со вспышкой слева — от окна, от лампы, неважно. Закон простой: один источник — одна сторона теней, весь стол разом. А у грузного тень уходила влево. И блик на его рюмке лежал не туда, куда у всех.

Пустяк. Соринка. Кто такое разглядит.

Ефим разглядел.

Потом — самовар. Начищенный, пузатый, он отражал в медном боку всю компанию: вытянутые, смешные рожи, как и положено самовару. Тещу отражал. Пирог. Даже ходики на стене. А на том месте, где сидел грузный, в меди лежала скатерть. Пустая скатерть. Будто его и не было вовсе за тем столом.

Вещь не отражает того, кого в комнате нет.

И третье, уже под конец: рюмка. У всех за столом тарелки подчищены, рюмки пусты, салат растерзан — вечер к концу, все верно, одиннадцатый час. А у грузного рюмка налита по край, тарелка нетронута, будто только-только сел. Будто его подсадили за этот стол позже. Много позже.

Ефим отложил лупу. Снаружи звякнул трамвай.

Он знал этого человека. Не лично — по газете. Горбунов, компаньон по лесопилке. Третьего дня его товарищ Селиванов полетел с лесов недостроенного лабаза на Муравьевке, ночью, и сломал шею. По городу шептались: не сам упал. Шептались и про племянника-наследника — паршивец, мол, гол как сокол, а теперь при деньгах. Про племянника все и судачили.

А время смерти, писали, — около десяти вечера.

«21.40», — значилось на обороте.

Вот зачем снимок порезче. Вот зачем в рамочку. Алиби. Сидел, мол, за столом у тещи, когда товарищ падал. Снимок настоящий — да только грузного на нем не было. Его вклеили: вырезали из другой карточки, подсадили за стол, пересняли заново. Монтаж. И свет его выдал — чужой свет, с чужого снимка.

— Готово будет завтра, — сказал Ефим ровно. Слишком ровно.

Горбунов посмотрел на него. Долго. У ретушера, видно, что-то дрогнуло в лице — а Горбунов умел читать лица, как Ефим читал свет.

— Вы, часом, ничего лишнего на карточке не углядели, Ефим Карлович?

— Отчего ж. Хороший снимок. Теща у вас видная.

Горбунов ушел. Но на пороге обернулся — и этот поворот Ефиму не понравился совсем.

Ночь он не спал. Под утро сделал то, что умел лучше всего: пересъемку. Увеличил самоварный бок с пустой скатертью. Увеличил тени — вправо у всех, влево у одного. Увеличил полную рюмку среди пустых. Три отпечатка, крупно, не отвертишься. Один сунул в конверт. Мальчишке-курьеру велел: снести участковому, тому, что с усами, и в руки, больше никому.

Горбунов пришел к закрытию. Как и вчера. Только теперь молча запер за собой дверь на крючок.

— Отдай карточку. И негатив. И болтать не будешь.

— Поздно, голубчик, — сказал Ефим и даже лупу не отложил. — Свет уже отпечатался. В трех экземплярах. Один — у человека с усами, на Советской, семь. Читает, поди, уже. Про скатерть в самоваре. Про твою тень не в ту сторону.

Горбунов шагнул было. Но за спиной у него тренькнул дверной крючок — участковый не любил ждать на дожде.

— Самовар, значит, — сказал усатый, оглядывая прилавок. — Ну-ну. Пройдемте, гражданин.

...Потом Ефим долго еще чистил лупу бархоткой.

— Лицо соврет, — сказал он пустому ателье. — А свет — он откуда падает, оттуда и падает.

Лампа мигнула и перестала. Перегорела наконец.

Лифт в старом фрунзенском доме дернулся между этажами и встал.

Темнота. Пахло машинным маслом и горячей пылью. Я тыкал в кнопки — все подряд, по-дурацки, как тычут все, — ни искры, ни звука. Только где-то наверху капала вода, редко, как метроном на самом медленном.

Потом кабина вздохнула и поехала. Вниз. Долго — дольше, чем было этажей в этом доме.

Двери разъехались, и в лицо дохнуло жарой.

Не той, подъездной. Живой — с запахом арычной воды, пыльного карагача, конского навоза и еще урюка, перезрелого, бродящего где-то под ногами. Я вышел и встал столбом.

Фрунзе. Только Фрунзе какой-то вымытый, низкий, без моих ориентиров. Вместо знакомой высотки — глинобитные дувалы и тополя в рост колокольни. По арыку несло мутную воду. Прошла тетка в ситцевом платье, таком, в каких ходят на старых снимках, и глянула на мои кроссовки с интересом натуралиста.

Год я вычислил позже, по афише в парке: лето, самый конец августа, пятьдесят девятый.

А шахматы я нашел сразу. На звук.

В городском саду, под старыми карагачами, стояли столики — бетонные, с расчерченной масляной краской доской, затертой локтями до костяного блеска. Вокруг — старики в тюбетейках, пацаны, мужик в майке с «Беломором» в зубах. Стучали часы: деревянные, двуциферблатные, с красным флажком, который падает, когда время вышло.

Я, вообще-то, кандидат в мастера. Из своего века. У меня в голове — дебютные базы, тысячи партий, движок, который я гонял ночами до рези в глазах. Я знаю теорию на двадцать ходов там, где эти люди играют «как рука ляжет».

Сел. Сыграл с парнем в майке — он гнал острую сицилианку, лез вперед нахрапом, я спокойно разменял, задушил и поставил мат в районе тридцатого хода. Парень крякнул, уступил место. Собралась кучка.

— Э, — сказал кто-то. — Зовите Усена-аву.

Привели старика.

Маленький, сухой, в выцветшем чапане несмотря на жару, с лицом как урючная косточка. Сел, не глядя на меня, расставил фигуры узловатыми пальцами. Кто-то шепнул: бухгалтер с сахарного, на пенсии, играет тут каждый день лет тридцать.

Я внутренне усмехнулся. Ну-ну.

Мне выпало белыми. Я пошел по книге — ферзевая пешка, аккуратное развитие, все как учили, все как в базе.

Усен-ава играл не по книге.

Он вывел слона туда, куда слона не выводят. Отдал пешку — просто так, как мне показалось, зевнул. Я взял. Он кивнул, будто так и надо, и двинул другую. Я взял и ее. Через десять ходов я был на две пешки впереди и уже мысленно сворачивал партию.

А потом фигуры перестали меня слушаться.

Его слоны смотрели на мой лагерь двумя длинными лучами. Его кони стояли коряво, не по теории, — и при этом в самых дырках, куда мне было не влезть. Я был богаче на две пешки и беднее на все остальное. Мои ладьи уперлись в собственные пешки. Ферзь болтался без дела, как гость, которого забыли посадить за стол.

Старик думал долго. Жал кнопку часов мягко, двумя пальцами. Пил чай из пиалы, причмокивал. И двигал — по одной фигуре, тихо, неотвратимо, как вода точит глину в арыке.

Я начал потеть. И не от жары.

Цугцванг я увидел ходов за пять. Увидел — и ничего не смог сделать. Куда ни ступи — хуже. Любой ход рушил что-то свое. Я сидел над доской, где был на две пешки впереди, и не имел ни одного человеческого хода.

Флажок на моих часах повис.

— Сдаюсь, — сказал я и сам удивился, как хрипло вышло.

Усен-ава впервые посмотрел мне в глаза. Долго. Потом собрал фигуры в коробку, каждую на свое место.

— Ты книгу знаешь, — сказал он с мягким акцентом. — Книга — хорошо. А доску — не слушаешь. Доска живая, сынок. Она тебе все время говорит. Ты ее перебиваешь.

И все. Встал, поклонился кучке, пошел к арыку мыть пиалу.

Я сидел еще долго. Кандидат в мастера, с движком в голове, разбитый в пух стариком-бухгалтером, который «не должен был выиграть» — ни по разряду, ни по теории, ни по чему. По всему, кроме самого главного, чему меня так и не научили базы.

К вечеру жара спала. Пацаны разбежались, мужик с «Беломором» ушел, доски опустели. Под карагачом остался один дед Усен — расставлял фигуры заново, сам с собой.

— Еще? — спросил, не оборачиваясь.

Я сел. На этот раз я не играл по книге. Я смотрел на доску и пытался услышать, что она говорит. Проиграл опять — но позже, тяжелее, и один раз старик кивнул: мол, вот, уже слышишь.

Вечером я нашел тот подъезд. Лифт стоял на первом, двери открыты, внутри — та же темнота, тот же запах масла.

Я занес ногу. И остановился.

Там, у себя, я снова включу движок. Буду зубрить линии до рассвета, гнать рейтинг, и доска опять станет для меня таблицей, картотекой, набором оценок в сотых долях пешки. Удобно. Точно. Мертво.

А здесь старик сказал: слушай доску.

Я вышел из лифта.

Завтра опять в сад — под карагачи, к бетонным столикам. Не выигрывать. Учиться слушать.

Сон теперь продавали. Как кровь — только дороже и без очереди.

Вера узнала об этом от зятя. За ужином, между котлетой и разговором про зимнюю резину, Дима сказал: «А вы, Вера Михална, все равно ж по ночам не спите на работе. Чего добру пропадать».

Добро. Он так и сказал — добро.

Она работала в круглосуточной аптеке у автовокзала. Двенадцать часов через двое суток, белый халат поверх кофты, потому что к трем ночи батареи в этой коробке остывали так, будто и им хотелось домой. Покупатели ночью одинаковые: таксист с давлением, девчонка за тестом на две полоски, мужик, который забыл, от чего ему прописали, но очень надо и прямо сейчас. Вера отпускала, пробивала, желала здоровья. В перерывах между наплывами — сидела на высоком табурете и смотрела в темную витрину, где отражалась она сама: немолодая тетка с усталым лицом и подсвеченным снизу подбородком.

Не спала. Какой уж там сон стоя у кассы.

Вот это «не спала» зять и имел в виду.

Приложение называлось «Сонник». Желтая луна на синем, как на старых обоях. Регистрация, паспорт, согласие на двадцати экранах — Вера листала, не читая, большим пальцем, как все. Потом пришел курьер и отдал плоскую коробочку: пластырь за ухо, мягкий, телесного цвета. Клеишь — и спишь, как спала. Только теперь твой сон кому-то идет. Какому-то человеку, который днем на ногах, а ночью должен быть свеж, как огурец, и своего отдыха ему мало.

Ты спишь — он высыпается. За деньги.

Первые ночи она ждала подвоха. Думала — голова будет чугунная, разобьет поясницу, начнутся кошмары. Ничего. Приклеила пластырь, легла после смены, в десять утра, зашторив окно пледом на прищепках. Проснулась в четыре. Встала. Ну да — вставать не хотелось, так ведь оно всегда не хотелось, с пятидесяти-то.

А на карту капнуло.

Немного. Но капнуло.

Внуку поставили брекеты. Знаете, сколько стоят брекеты? Вера раньше не знала. Теперь знала до копейки — и знала, сколько ночей это. Кухню давно пора было переклеивать, обои над плитой пожелтели и вздулись пузырем, как будто кухня тоже уставала и дышала. Переклеила. Сама, по выходным. Купила новый чайник, не электрический даже — обычный, со свистком, потому что свисток ей нравился: живой звук в пустой квартире.

Муж умер шесть лет назад. Дочь жила своей жизнью, в своем районе, с Димой и брекетами. Так что свисток — это было важно.

Месяцы шли.

Она продавала сон и в выходные. Логика была простая, бухгалтерская: раз уж все равно ложусь — пусть работает. Как деньги на вкладе. Пусть капает, пока я лежу. Соседка Нинка, с которой курили на лестнице, тоже подключилась, и они даже хвастались друг перед дружкой: «У меня за прошлый месяц — на отпуск в Анапе». — «А у меня зубы деду».

Потом Вера заметила одну вещь. Мелочь.

Ей перестали сниться сны.

Не то чтобы она была охотница до снов. Но раньше — хоть что-то. Покойная мать за столом. Школа, экзамен, которого не сдала. Иногда муж — молодой, в той рубашке в клетку, стоит в дверях и ничего не говорит, просто стоит. А теперь — чернота. Приклеила, выключилась, включилась. Как телевизор по кнопке. Между «легла» и «встала» не было вообще ничего. Ни провала, ни отдыха, ни этой короткой утренней благодати, когда еще не вспомнил, сколько тебе лет и что болит.

Вера хотела спросить у Нинки — снятся ли ей? — но постеснялась. Глупость какая. Взрослая баба переживает, что ей не снятся сны.

В сентябре женился внук. Не тот, с брекетами, — старший, Пашка. Свадьбу гуляли в кафе на набережной, Вера наплясалась, напелась, нафотографировалась, и домой вернулась в третьем часу ночи счастливая и пустая, как после хорошей бани.

И захотела спать.

По-настоящему. Так, как не хотела уже очень давно: всем телом, до звона в ушах. Решила — сегодня без пластыря. Сегодня сон мой. Заслужила. Пусть приснится Пашка маленький, пусть муж в рубашке, пусть хоть экзамен — что угодно, лишь бы свое.

Сняла пластырь. Положила на тумбочку. Легла.

И не уснула.

Лежала час. Два. Тело было тяжелое, налитое, оно хотело под воду, под эту теплую черную воду сна, — но у воды больше не было дна. Не было той ступеньки, с которой срываешься вниз. Вера ворочалась, считала, дышала по методике из интернета, встала, выпила воды, снова легла. Где-то в груди билось что-то мелкое и сухое, как моль в банке.

Под утро она открыла «Сонник». Листала — теперь уже читая, медленно, шевеля губами. И нашла. На восемнадцатом экране, тем самым согласием, которое листала пальцем полгода назад.

«Донор подтверждает, что ознакомлен: при регулярной передаче глубокая фаза собственного сна у донора может не восстанавливаться».

Может не восстанавливаться.

Короткая строчка. Будничная, как про зимнюю резину.

Все это время она думала, что сон — это как вода из крана: открыл — течет, закрыл — ждет. А оказалось, сон — это дорога, которую протаптываешь каждую ночь, и если по ней полгода ходит кто-то другой, своих следов там уже не найти. Она отдавала не лишнее. Она отдавала умение. Тихо, по чуть-чуть, за кухню и за брекеты.

Вера встала. Подошла к окну.

Город внизу спал. Весь, целиком — темные окна, редкий фонарь, одинокий автобус с освещенным пустым салоном, ползущий в парк. Все эти люди сейчас спали, в том числе и на ее сне, купленном честно, по тарифу. А она стояла и смотрела на них сверху, трезвая, ясная, абсолютно, навсегда бодрая, — и в руке держала телесный пластырь, от которого теперь не было никакого толку.

Чайник на кухне она так и не поставила.

Зачем свисток. Будить теперь было некого.