Лента контента

Автор: Дж. Д. Сэлинджер. Год: 1951. Жанр: роман взросления, психологическая проза. Объем: около 280 страниц в зависимости от издания.

Роман, который запрещали в американских школах — и включали в обязательную программу тех же самых школ. Примерно двести восемьдесят страниц, за которые несколько поколений читателей были готовы поклясться, что это «самая честная книга о подростках» — и примерно столько же взрослых откладывали её на полку с пятидесятой страницы с глубоким вздохом: «И это все?» Хорошо. Поговорим честно. Без реверансов в сторону культового статуса и без желания выглядеть умнее, чем я есть.

Холден Колфилд — семнадцатилетний школьник из Нью-Йорка, которого только что выставили из частной школы. Не первой, замечу. И вот три дня он бродит по городу: разговаривает с таксистами, барменами, монахинями; пьет виски с переменным успехом (преимущественно плохим); заходит в гостиницы, едет в метро, часами сидит в Центральном парке. И думает. Нет — жует. Жует одни и те же мысли по кругу: о лицемерии взрослых, о собственном одиночестве, о куда-то пропавших утках из пруда. Куда утки деваются зимой, если пруд замерзает? Это важно. Для него — принципиально важно.

Главное, что сделал Сэлинджер, — голос. Не сюжет: его почти нет, три дня прогулок — весь «экшн». Не психологические глубины: они есть, но спрятаны так, что надо самому разрыть. Именно голос. Неровный, нервный, с постоянными «это не вранье» и «если хотите знать правду» — Холден говорит так убедительно, что первые сто страниц просто сидишь рядом в баре и слушаешь. Не потому что особо хочешь. Просто не можешь встать. Сэлинджер посадил тебя рядом с этим парнем — и ушел. Дальше разбирайтесь сами.

Стоп.

Честность требует признать и другое. Холден называет почти все вокруг «показухой» — в оригинале phony. Взрослые — показуха. Одноклассники — показуха. Кино, театр, успешные люди, богатые кварталы — показуха, показуха, показуха. Через семьдесят страниц начинаешь думать: приятель, а ты сам-то? Самооценка у него размером с Эмпайр-стейт-билдинг; реальных поступков — ноль. Он ненавидит мир, но боится его изменить. Скучает по людям — и отталкивает всех, кто к нему тянется. Это можно читать как психологически точный портрет депрессии и подростковой тревоги (и это, наверное, самая щедрая и самая верная интерпретация). А можно — как бесконечную жалобу человека, который категорически не хочет взрослеть и злится, что не получается избежать этого. Сэлинджер при этом не оправдывает Холдена и не осуждает. Просто показывает — вот этот человек, вот его боль, вот его мир. И это требует от читателя определенной терпимости к герою. Или собственного опыта похожего состояния — тогда все встает на место.

Что работает блестяще — конкретные детали. Сцена с монахинями, которым Холден дает пожертвование, а потом долго переживает: мало дал, наверное — и как теперь вспоминать этот разговор. Диалог с младшей сестрой Фиби: живой, теплый, единственный по-настоящему открытый разговор в книге; только с ней Холден перестает врать самому себе. Эпизод в Музее естественной истории, где он думает: экспонаты всегда одинаковые, только ты каждый раз другой — и это ужасно, и это прекрасно, и непонятно зачем. В этих деталях — настоящая литература. Они остаются после того, как книгу закрываешь.

Кому не стоит читать — скажу прямо. Если вы ждете событий, поворотов, хоть намека на внятную сюжетную дугу — положите книгу обратно. Её нет. Три дня прогулок по Нью-Йорку. Финал открытый настолько, что его почти не существует. Роман про состояние, а не про действие. Если это не ваш формат, никакой культовый статус не поможет — честно.

Отдельная история — перевод. На русском «Над пропастью во ржи» существует прежде всего в переводе Риты Райт-Ковалевой, опубликованном в 1960 году. Это феномен сам по себе: переводчик умудрилась передать интонацию Холдена настолько точно, что несколько поколений советских и российских читателей влюблялись в него, не зная ни слова по-английски. Один из лучших переводов американской прозы на русский язык за весь двадцатый век. Отдельная история, достойная своего текста.

Почему книга стала культовой при почти полном отсутствии сюжета? Думаю, вот почему. Сэлинджер написал её про состояние, которое хоть раз бывает у каждого: когда все вокруг кажется фальшивым, тебя не понимает никто, и хочется исчезнуть туда, где будет честнее и чище. Семнадцать лет. Или тридцать пять — у некоторых. «Над пропастью во ржи» — не роман воспитания в привычном смысле. Это роман-стоп-кадр: вот человек на краю чего-то, что он сам не может назвать. Что дальше — книга не говорит. Додумываешь сам.

После выхода романа Сэлинджер фактически замолчал. Несколько рассказов — и тишина. Жил отшельником в Нью-Гемпшире до самой смерти в 2010 году. Отказывался от интервью. Запрещал экранизации. Хочется думать: понял, что написал главное, попал точнее некуда, дальше повторяться нет смысла. Или просто устал от показухи литературного мира. Холден бы оценил.

Оценка: 7 из 10.

Балл снят не потому что книга плохая. А потому что Холден временами — это испытание для нервов, и не все его выдержат. Потому что финала нет, и не все с этим готовы мириться. Потому что при всей точности голоса роман умеет быть утомительным — как разговор с человеком, который говорит только о себе: умно, честно, но только о себе. Семерка честная. Не потому что «так принято» говорить о классике. А потому что некоторые страницы я перечитывал сам, по своей воле. А это говорит о многом.

Харуки Мураками, 1987 год. Японский роман, проданный десятками миллионов экземпляров, переведенный на тридцать с лишним языков — и при этом совершенно непохожий на то, чем его принято считать. «Норвежский лес» — не про любовь. Точнее, не только про нее. Это книга про то, как молодость ощущается изнутри: холодная, немного сырая, с привкусом потери, который долго не уходит.

**Жанр, автор, факты.** Роман взросления. Токио, конец 1960-х. Главный герой — студент Ватанабэ Тору, тихий молодой человек, который потерял лучшего друга и потом влюбляется в его девушку. Все это разворачивается на фоне студенческих протестов 1968 года, которые шумят где-то там, за кадром, почти не касаясь главного героя. Объем — около 380 страниц. Мураками написал эту книгу в Европе, в кафе и дешевых отелях, намеренно отдалившись от Японии. Говорил, что хотел написать «по-японски» — только находясь вдали от нее. Парадокс, но это чувствуется в тексте: книга одновременно очень японская и очень универсальная.

Читать «Норвежский лес» — странное занятие. Затягивает не как водоворот, а по-другому: как будто идешь по мокрой траве и не замечаешь, в какой момент промочил ноги. Вот читаешь первую главу — ничего особенного. Вот уже третья ночь подряд, второй час ночи, ты сидишь где-то в токийском студенческом общежитии с запахом прелых листьев, и вставать не хочется. Именно так. Никаких драматических крючков, никакого искусственного саспенса — книга просто медленно заходит под кожу.

Что здесь хорошо, так это стиль. Мураками пишет негромко, почти вполголоса, без пафоса и ненужных украшений. Его герой варит рис, стирает рубашку, идет в книжный магазин, разговаривает с девушкой в кафе — и в этих бытовых деталях больше правды о том, каково быть двадцатилетним, чем в большинстве психологических романов разом. Ни одной лишней метафоры. Почти. «Смерть — не противоположность жизни, а ее часть» — это не красивая фраза для обложки, это то, что проживаешь всю книгу медленно, не умом, а чем-то под ребрами.

Персонажи. Ватанабэ — тихий, честный, немного скучноватый. И это правильно: он наблюдатель жизни, не деятель. Но Мидори — вот кто на самом деле держит книгу. Живая. Говорит что думает, смеется невпопад, злится по-настоящему, без красивости. Рядом с ней Ватанабэ выглядит бледной копией человека — но, кажется, намеренно: она — жизнь во плоти, он — тот, кто смотрит на жизнь из окна.

Теперь о плохом. Честно, без скидок.

Нагасава — персонаж, который мог перевернуть книгу. Циничный блестящий студент, прожигатель жизни, человек с принципами, которые он сам же нарушает. Мог бы получиться настоящий. Но Мураками использует его как декорацию: «вот плохой парень, рядом с ним наш герой выглядит получше». Прием старый. Немного ленивый.

Темп. Это главная проблема. Примерно в середине книга начинает буксовать так, что слышно скрип. Ватанабэ ходит. Думает. Вспоминает. Снова ходит. Снова думает. Читаешь и начинаешь ерзать: он грустит, я понял, я тоже теперь грущу, можно уже двигаться? Мураками явно влюблен в собственную меланхолию — и иногда не успевает остановиться, продолжает тянуть сцену на три абзаца дольше нужного.

Для кого НЕ подойдет. Если вам нужен сюжет — повороты, динамика, чтобы что-то происходило, — «Норвежский лес» будет вас злить. Это не книга-история. Это книга-состояние, книга-настроение. Еще: людям в остром депрессивном периоде — с осторожностью. Не потому что книга «опасная», а потому что умеет быть засасывающе грустной — тихо, без надрыва, и именно поэтому особенно пронизывающе.

Вердикт: читать стоит.

Особенно тем, кто помнит, каково быть двадцать лет и совершенно не понимать, что с собой делать. Тем, кому нравится литература, в которой, кажется, ничего не происходит — но что-то происходит, где-то внутри, долго и небыстро. Тем, кто хотя бы раз терял кого-то молодым, когда совсем этого не ждал — и потом не знал, куда это деть.

Не читать: если нужен сюжет. Если раздражает молчаливый главный герой. Если пришли за «японской экзотикой» — ее здесь почти нет, зато одиночества хватит с избытком.

**Оценка: 8 из 10.**

Восемь — потому что «Норвежский лес» честнее большинства романов о юности, которые мне попадались. Потому что Мидори живая. И потому что финальный телефонный звонок — один из лучших финалов в мировой литературе двадцатого века. Не преувеличение. Просто правда. Два балла снято — за буксующую середину и за Нагасаву, которому так и не дали стать тем, кем он мог.