Мистика

I

Он вышел в ночь, на те ступени,
где снег ложился на гранит;
он чувствовал, как гнутся колени,
и в жилах медленно стучит.
Лишь сожаленье да усталость,
да к прошлой жизни злая жалость,
да дней потерянных укор,
да над могилою простор...
Он вспомнил рощу и долину,
морозный пар, короткий звук,
и дым, поднявшийся не вдруг,
и Ленского, и ту картину.
Зачем? К чему был этот вздор?
Так спрашивал он с этих пор.

II

И он бежал. Менялись лица,
мелькали версты, города;
пред ним раскинулась столица,
и волн бегущих череда.
Он видел волжские равнины,
и моря южного глубины,
и слушал Терека обвал,
и горный дикий перевал.
Но сердце не было покойно,
и все несло его вперед,
как лист, что буря унесет,
куда — не ведал он; и стройно
за ним тянулся, как туман,
один знакомый бледный стан.

III

Но что ему чужие страны,
и блеск Венеции, и Рим?
В душе одни и те же раны,
один и тот же серый дым.
Везде, в гондоле и в карете,
при южном и полночном свете,
ему все слышался укор,
короткий, твердый приговор;
в нем память жгучая пылала:
гостиная, и поздний час,
и блеск ее последних глаз,
и то, что тихо так сказала:
«Я отдана» — вот весь ответ,
и большего меж ними нет.

IV

Прошли года. И серебрилась
его кудрей былая мгла;
в лице, где гордость прежде длилась,
печать усталая легла.
Он воротился в край родимый,
тоской и странствием томимый,
вошел в знакомый Петербург,
где все вертелся тот же круг.
Те ж сплетни, тот же блеск гостиной,
те ж франты с модной сединой,
тот самый говор ледяной,
и те же танцы пред картиной.
Но не было ее нигде,
как нет звезды в дневной воде.

V

Однажды, в сумерках салона,
спросил он о судьбе ее.
«Княгиня? — молвили со склона
годов. — Уехала в свое
поместье дальнее, в деревню,
где липы, пруд да церковь древню,
и там, отшельницей, живет,
и свет напрасно ее ждет».
Он выслушал. Не дрогнул бровью,
лишь побледнел, да отошел
к окну, где вечер вниз сошел,
и долго, с тайною любовью,
смотрел, как гаснет небосклон,
как давний, неотступный сон.

VI

Друзья мои! Что наша младость?
Что наши лучшие мечты?
Минутный блеск, шальная радость,
да горсть осенней нищеты.
Мы все бежим, мы все хлопочем,
о новом счастии пророчим,
а годы гонят лошадей,
и не вернуть нам прежних дней.
Блажен, кто рано понял время,
кто сердцем вовремя старел,
кто меньше чувствовал, чем зрел,
и нес легко земное бремя.
Онегин мой не из таких:
он жил, сгорая, за двоих.

VII

Что с ним? Молва о том туманна.
Иные шепчут: он бежал
туда, где воля долгожданна,
где зрел иной, мятежный вал;
что будто в тех рядах суровых,
в кругу друзей, на все готовых,
он промелькнул — и вновь пропал,
как будто вовсе не бывал.
Другие молвят: в дальнем доме,
в глуши, у северной реки,
он умер тихо, от тоски,
один, на нищенской соломе.
Бог весть. Я знаю лишь одно:
ему любить не суждено.

VIII

А я? Я свой роман кончаю.
Перо устало, меркнет свет.
Главу девятую — я знаю —
я сжег, и в том держу ответ.
Пускай. В золе ее страницы,
быть может, чьи-нибудь ресницы
слезой почтят когда-нибудь,
в мой запоздалый, дальний путь.
Прощай же, спутник мой печальный,
Онегин, бедный мой герой!
Прощай, читатель дорогой!
Окончен труд мой, труд прощальный.
Поставлю точку. Гаснет день.
И на бумагу ляжет тень.

Тьма.

Мистер Марвел запер дверь на два оборота, потом, подумав, накинул и цепочку — ту самую, что повесил год назад, в ночь, когда ему примерещились шаги под окном. Шагов, разумеется, не было. Он это знал. И все-таки накинул.

Свеча горела ровно. За стеной, в общем зале «Невидимки» — а трактир свой он переименовал именно так, не без некоторого вызова, — было тихо: последний постоялец, разъездной торговец скобяным товаром, уплелся наверх еще в одиннадцатом часу. Теперь весь дом принадлежал хозяину. Ему одному. Ему — и трем книгам.

Он достал их из-под половицы. Бережно, как достают из колыбели спящего ребенка, которого до смерти боишься разбудить.

Три тома. Один в кожаном переплете, два в коленкоровых, обтрепанных по углам. Марвел разложил их на столе, отер ладони о колени — ладони отчего-то всегда потели в этот час — и раскрыл первый.

Цифры. Греческие буквы, похожие на свернувшихся гадюк. Длинные столбцы, перечеркнутые накрест. Кое-где — слова по-русски, которых он не понимал и которые от этого казались ему особенно зловещими. Иногда — рисунок: то призма, то что-то вроде сосуда, то стрелки, разбегающиеся во все стороны.

Семь лет. Семь лет он сидел над этими страницами по ночам и не разобрал в них ровно ничего.

«А ведь тут все, — бормотал он, водя по строчкам толстым, негнущимся пальцем. — Тут все, как есть. Как сделаться невидимым. Полно тайн! Чудных тайн!»

Он попыхтел трубкой. Потушил, спохватившись: над книгами курить нельзя — вдруг искра. Раскурил снова.

И вот в эту ночь — он сам потом не мог сказать, отчего именно в эту, — на самом сгибе второго тома, там, где коленкор отстал от картона, что-то белело.

Сложенный вчетверо листок.

Марвел вытянул его — осторожно, чтоб не порвать. Развернул. И впервые за семь лет увидел строки, написанные по-английски. Ровным, мелким, торопливым почерком. Тем самым.

«Если ты читаешь это, — стояло там, — значит, я мертв, а ты дурак, который не вернул мне книги. Не читай дальше. Слышишь? Закрой. Сожги. То, что здесь, не делает свободным. Оно делает голым. Голым навсегда. Я знаю. Я пробовал».

Дальше шла формула. Короткая. И — Марвел сам не понял, как, — на этот раз понятная. Всего несколько действий. Несколько слов.

В горле у него пересохло.

Тишина в доме сделалась плотной, осязаемой; она набилась в уши, как вата, и в этой вате он вдруг расслышал — или ему почудилось — легкий, очень легкий скрип. Половицы. У него за спиной.

Он не обернулся. Не смог.

Свеча качнулась — без всякого ветра, потому что окна были закрыты, а цепочка на двери висела, и засов был задвинут, — качнулась, и пламя легло набок, словно кто-то прошел мимо и задел его плечом.

На стуле в углу, на пустом стуле, продавилась подушка. Сама собой. Так, будто на нее опустилось что-то тяжелое и усталое.

Марвел сидел не дыша. Минуту. Две. Или десять — кто их считал.

Потом холод тронул его правую руку. Не сквозняк — другой, идущий изнутри холод, медленный, как вода, что поднимается в подвале. Он скосил глаза.

Кисть его — та, что лежала на листке, — была на месте. Целая. И все же сквозь нее, на самом краешке, у мизинца, проступила древесина стола. Чуть-чуть. Как сквозь мутное стекло.

Он отдернул руку. Прижал к груди. Тер, тер о грубую шерсть жилета — пока не заныло, пока не вернулась она вся, до последнего ногтя, розовая, толстая, живая.

Тогда он встал. Сложил листок обратно. Затолкал книги под половицу, привалил сундуком, а сверху — для верности — поставил еще и башмаки.

«Нет, — сказал он вслух, твердо, в пустую комнату, на пустой угол, на продавленную подушку, которая медленно, очень медленно расправлялась. — Нет. Не сегодня».

И задул свечу.

А утром — добродушный, краснолицый, в переднике — он уже стоял за стойкой, нацеживал постояльцам, шутил, божился, что в его заведении самые крепкие перины во всем графстве. И никто, глядя на него, не догадался бы, что хозяин «Невидимки» нынче всю ночь не сомкнул глаз. И что под половицей, в трех футах от его башмаков, лежит, дожидаясь, тайна, которая однажды — он знал это теперь наверняка — его дождется.

Великий комбинатор сдержал слово.

Не прошло и месяца, как Остап Бендер, потерявший миллион, но сохранивший осанку, восседал в крохотной конторе жилищного товарищества «Луч надежды» на Лимонном переулке. На двери висела табличка, написанная его собственной рукой: «Управляющий домом О. Бендер. Часы приема — когда захочу». Над столом — вместо отнятых румынскими боярами сокровищ — висел плакат: «Жилец! Уплати за квартиру, и совесть твоя будет чиста, как стеклышко».

Дом номер семь по Лимонному переулку был стар, как мир, и сварлив, как теща. Он кряхтел всеми своими сорока квартирами, тек крышей, осыпался штукатуркой и населен был публикой до того разнообразной, что ее хватило бы на средней руки роман с продолжением.

В первый же день к Остапу явилась делегация.

Возглавлял ее гражданин Фунтиков — пенсионер, общественник и человек такой страстной любви к жалобам, что писал их, говорят, даже во сне. За ним теснились: вдова Брунс, требовавшая ремонта потолка; гражданин Скумбриевич, требовавший, чтобы соседский кот не пел по ночам; и трое неустановленных личностей, требовавших просто так, для порядка.

— Товарищ управдом, — начал Фунтиков, потрясая папкой, — у нас тут вопиющие безобразия!

Остап откинулся на скрипучем стуле и оглядел делегацию взглядом сытого удава.

— Граждане, — сказал он проникновенно, — я знаю, зачем вы пришли. Вы пришли за справедливостью. Похвально. Справедливость — товар дефицитный, и я как раз только что получил небольшую партию. Но прежде ответьте мне на один вопрос: кто из вас за последний квартал внес квартплату?

Делегация смущенно зашаркала галошами.

— Я так и думал, — кивнул Бендер с грустью человека, давно разочаровавшегося в людях. — Гражданин Фунтиков, у вас задолженность за три месяца. Гражданка Брунс, ваш потолок прохудился ровно настолько, насколько прохудилась ваша платежная дисциплина. Закон сохранения протечек, слыхали? Чем меньше платишь — тем сильнее каплет. Открыт мною лично, сегодня утром, между завтраком и обедом.

Это был не управдом. Это была стихия.

К концу первой недели Лимонный переулок не узнавал собственного дома. Лестницу вымыли — впервые, надо полагать, со времен воцарения какого-нибудь незначительного фараона. Кота, певшего по ночам, Остап приставил ловить мышей в подвале и оформил сторожем на четверть ставки, чем привел бухгалтерию в священный ужас. А жилец Скумбриевич, славившийся умением проводить бурные собрания и не делать при этом ровно ничего, был назначен ответственным за уют и теперь носился по двору с таким озабоченным лицом, будто на нем одном держалась вся вторая пятилетка.

— Вот видите, Шура, — говорил Остап единственному своему наперснику, Балаганову, заглянувшему как-то на огонек, — а вы боялись. Командовать домом — почти то же, что командовать государством. Те же интриги, те же бюджеты, те же дураки. Только масштаб помельче и пахнет кошками.

— А миллион? — тоскливо спросил Балаганов. — Жалко ведь миллиона, Остап Ибрагимович.

Бендер посмотрел в окно. По грязному двору ковыляли куры, висело чье-то застиранное белье, и солнце — то самое, единственное в мире солнце — щедро золотило помойку, лужу и облезлый забор.

— Миллион, Шура, — произнес он медленно, — был лишь репетицией. Деньги — это пропуск в жизнь, которой, как выяснилось, не существует. А вот дом... дом — это, изволите видеть, реальность. Здесь меня боятся, уважают и должны денег. Чего еще желать человеку моих скромных запросов?

Он помолчал и добавил, разглаживая складку на брюках, видавших и Черноморск, и румынскую границу:

— Впрочем, не вечно же мне просиживать тут стул. Я навел справки. Через переулок имеется домоуправление побольше. А там, глядишь, и трест... Знаете, Шура, в сущности, переквалификация удалась на славу. Великий комбинатор всегда найдет, чем занять руки. Главное — чтобы где-нибудь поблизости имелась касса, а ключ от нее — у меня.

И, надев капитанскую фуражку, бессмертный сын турецкоподданного отправился производить ревизию чердака — туда, где, по упорным слухам, прятал свои сбережения предыдущий управдом, сбежавший в неизвестном направлении при первом же звуке бендеровских шагов.

Чердак встретил его пылью, паутиной и одним облезлым голубем, смотревшим на нового хозяина с явным неодобрением.

— Не надо оваций, — сказал ему Остап ласково. — И уберите этот скептический взгляд, гражданин голубь. Уж кому-кому, а вам тут ничего не светит. Это — частная инициатива в законных, замечу, рамках жилищного товарищества.