Лента контента

Тут, братцы мои, у нас в доме крыша потекла. И не то чтоб она сильно текла — так, капало помаленьку. Но капало, между прочим, аккурат надо мной, в двадцатую комнату, где я, значит, проживаю на законном основании.

А управдом наш, Егор Тимофеич, человек, надо сказать, идейный. Он на все имеет свою политическую линию. Ему хоть потоп, хоть светопреставление — он первым делом собрание созовет.

Прихожу я к нему. Так, мол, и так. Течет.

— Что течет? — спрашивает.

— Крыша, — говорю, — Егор Тимофеич. Небесная, можно сказать, влага поступает мне на голову в неограниченном количестве.

Он посмотрел на меня. Долго смотрел. С каким-то даже, я бы сказал, сожалением — вроде я не про крышу пришел толковать, а денег занять.

— Это, — говорит, — гражданин, вопрос не единоличный. Это вопрос коллективный. Крыша, она чья? Она общая. Значит, и решать про нее будем сообща, на собрании жилтоварищества.

Ну собрание так собрание. Мне что. Мне лишь бы не капало.

Созвали.

Собрались все девять комнат. Народу — как сельдей в бочке, а воздуху — того меньше. Сидят. Кто на табуретке, кто на подоконнике, а слесарь Кузьмин, чтоб вы знали, вообще на пожарном ведре примостился, будто он тут главней всех.

Егор Тимофеич встал. Откашлялся. Бумажку развернул.

— Товарищи, — говорит. — На повестке дня стоит текущий вопрос. И вопрос этот, прямо скажем, течет.

Тут все засмеялись. Уважили начальство.

А одна гражданка, из седьмой комнаты, Марья Васильевна, — та вообще дама с образованием, бывшая, кажется, по музыкальной части, — она руку подняла и говорит тоненько:

— Я извиняюсь. А отчего, собственно, течет-то?

И пошло.

Один говорит — от дождя. Другой — от того, что дом старый и его, видать, еще при царе плохо построили, назло, стало быть, будущим поколениям. Третий, из угла, сипло так завел, что это все от жильцов из шестнадцатой комнаты, потому как они на чердаке белье вешают и, значит, своими мокрыми простынями крышу и продавили.

Жильцы из шестнадцатой обиделись. Встали. Раскраснелись.

— Это, — кричат, — клевета и подрыв! Мы, может, вообще белье в тазу сушим, из принципа!

Шум. Гам. Кузьмин с ведра чуть не свалился.

А я сижу. Молчу. У меня-то, между прочим, на голове капает, а не у них. Мне бы гвоздь да лист железа — я б сам залез и прибил. Но разве ж дадут человеку самостоятельно прибить? Это ж непорядок. Это ж, извиняюсь, самоуправство и обход коллектива.

Наконец Егор Тимофеич стукнул кулаком по столу.

— Тихо! — говорит. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтоб крышу починить, — прошу поднять руки.

Подняли все. Дружно так подняли. Даже те, у кого не течет, — из солидарности.

— Единогласно, — говорит управдом и записал в тетрадочку.

Ну, думаю, слава те господи. Сейчас, значит, чинить будут.

Ага. Как же.

— А теперь, — говорит Егор Тимофеич, — ставлю второй вопрос. На какие средства? Потому как в кассе жилтоварищества денег ровно на полтора гвоздя.

И опять пошло.

Один предлагает скинуться по рублю. Другой кричит, что он и так за воду переплатил и с него хватит. Марья Васильевна, музыкальная, предложила культурно — устроить, говорит, вечер самодеятельности, продать билеты, а на выручку и купить материалу.

Тут слесарь Кузьмин поднялся с ведра во весь рост.

— Какая, — говорит, — самодеятельность, гражданка, когда у человека на голову льет? Тут не петь, тут паклю пихать надо!

И такая, я вам скажу, тут разгорелась дискуссия — прямо чистая политика. Часа два, не меньше. Я даже задремал слегка. А как проснулся — глядь, а вопрос-то уже другой обсуждают. Насчет того, чтоб Кузьмина за грубость в протокол занести и, может, даже характеристику ему подпортить.

Про крышу, между прочим, все начисто забыли.

Я тогда встал. Тихонько. И говорю:

— Товарищи. Дорогие. Вы уж как-нибудь решайте. А то только у меня перина уже насквозь. Мне сегодня спать негде.

Посмотрели на меня. С удивлением. Будто я не по делу влез.

— А вы, гражданин, — говорит управдом строго, — своими личными неудобствами собрание не задерживайте. У нас тут вопрос принципиальный решается. А вы — перина, перина. Мещанство одно.

И правда. Что это я. Расквасился из-за перины, когда люди про принципы бьются.

Сел обратно. Молчу.

Кончилось собрание в первом часу ночи. Постановили: крышу починить в порядке общественной сознательности, средства изыскать, а Кузьмину поставить на вид. Все чинно, все в тетрадочке.

Пришел я домой. А там уж не капает.

Льет.

Перина плавает. Тапки плавают — один под кроватью, другой к двери прибило, как утопленника. Стою я посреди всего этого, в одном исподнем, и думаю: вот оно, значит, торжество коллективного разума.

На другой день полез я на крышу сам. Тайком. С одним гвоздем и куском фанеры, что от посылки остался.

Прибил.

Перестало течь.

А через неделю вызывает меня Егор Тимофеич. Хмурый.

— Ты, — говорит, — гражданин, крышу чинил?

— Чинил, — говорю. — А что?

— А то, — говорит, — что это самоуправство. Собрание постановило чинить в порядке сознательности, а ты полез единолично. Это, брат, обход коллектива. За такое, знаешь, и в лишенцы недолго угодить.

Вот и чини после этого крышу.

Теперь я так думаю: пущай себе течет. Оно, конечно, мокро. Зато сознательно. И перед коллективом чист.

А перину я на базаре продал. Все равно сгнила.