Лента контента

Прошли года. Онегин — где он?
Блуждает ли, тоской ведом,
По площадям чужих Мадеон,
Иль тихо стал столичным львом,
Иль сгинул в снежном захолустье?
Молва то шепчет об искусстве
Его дуэлей, то — что он
В монахи будто пострижен.
А я, поэт, давно усталый,
Отдав перу и кровь, и пыл,
Его, признаться, позабыл —
Как забывают перстень старый.
И все ж однажды, в поздний час,
Он вновь возник в глазах у нас.

В Одессе, в пыльном ресторане,
(Где сам когда-то я живал,
Где море плещет в желтой рани
И где акаций сонных вал
Склоняется к балконам душным),
Он появился — равнодушным,
Седым, но все еще прямым,
С лицом холодным и сухим.
Одет по моде, но небрежно;
На пальце — тот же самый след,
Где перстня нет уж много лет.
Он озирал толпу прибрежну
Тем самым взглядом, что и встарь —
Полупрезрительным. Дикарь.

Я подошел. «Евгений? Ты ли?»
Он обернулся не спеша.
В зрачках — как будто пепел стыли,
И где-то там, на самом дне,
Мелькнуло что-то. Не по мне ль?
Нет — глубже. «Друг мой, — молвил глухо, —
Ты, вижу, жив. А я — ни жив,
Ни мертв; так, тлею, все сложив
К одной могиле. Помнишь Ольгу?
Помнишь Ленского? А ту...»
Он смолк. Я тоже. На мосту
Меж нами встала тень надолго —
Татьяны тень. И горький стыд.
И все, что душу бередит.

Я звать не смел ее по имени.
Он сам сказал — совсем простой,
Совсем не тот, гвардейский, в инее
Манер холодных: «Боже мой,
Как я был глуп. Ведь я имел
Все счастье — да не разглядел.
Она писала мне. Дитя.
А я, наставник, не шутя
Читал ей проповедь, как поп,
О том, что чувствам нет доверья...
Слепец! Гордец! Пустое перья
Скрипенье! Ныне — прямо в гроб
Смотрю, и не о смерти жаль —
О ней. О ней. Одна печаль».

За окнами темнело море.
Официант зажег огни.
И в этом тусклом разговоре,
В осколках недожитых дней
Я вдруг увидел не героя,
Не байронического изгоя,
Не франта — нет: перед собой
Я видел просто пожилой,
Смертельно тихий, смертный, слабый,
Потертый жизнью человек,
Прохлопавший короткий век,
Как хлопают за дверью хлопья
Снегов — и нет их. И вина
Его тяжка. И жизнь — одна.

«А что она?» — спросил я. Долго
Он не ответствовал. Потом:
«Жива. В Москве. И муж — по долгу
Служа, стал важным стариком,
Сенатор, лента через грудь.
Она ж... я видел как-нибудь
Ее в собранье, издали.
Седая прядь. А вкруг — цвели
Ее черты все той же силой,
Тем светом тихим, что и встарь
Влек, как лампада влечет тварь
Ночную. Я стоял, унылый,
За колонной. Не подошел.
Зачем? Я все уже прочел».

Я слушал, словно чтец чужой
Свое же прошлое в тетради.
Ах, читатель! Цели ради
Не торопи меня к морали —
Я ее не вывел. Где уж мне!
Сидели мы. И в тишине
Слышней был прибой, чем речи.
За окном — мачты, как кресты,
Чернели; сырость и темноты
Смыкались. Сгорбленные плечи
Его дрожали чуть-чуть. Он пил
Молчанье медленно, как яд.
И вдруг: «Прощай. Я не отрады
Искал здесь. Просто — посмотреть
В глаза, которые умели
Меня видать таким, как я...
А впрочем — вздор. Семья, друзья,
Все мимо, мимо... Мы умели
Лишь губить. Себя. Других.»
Он встал. Шатнулся. На миг затих.

Мы вышли. Ночь была сырая.
Он шляпу тронул: «Ну, прощай.
Быть может, свидимся — не знаю.
А встретишь музу — передай
Ей, что герой ее несносный
Жалеет, поздно и несносно,
О том, чего вернуть нельзя».
И, тростью по камням скользя,
Он растворился в тьме портовой.
Я постоял. Потом побрел
Домой, где ждал остывший стол
И лист бумаги, к строчке новой
Готовый. Взял перо. И — вот:
Пишу. А сердце. Сердце. Жжет.

I

Он вышел в ночь, на те ступени,
где снег ложился на гранит;
он чувствовал, как гнутся колени,
и в жилах медленно стучит.
Лишь сожаленье да усталость,
да к прошлой жизни злая жалость,
да дней потерянных укор,
да над могилою простор...
Он вспомнил рощу и долину,
морозный пар, короткий звук,
и дым, поднявшийся не вдруг,
и Ленского, и ту картину.
Зачем? К чему был этот вздор?
Так спрашивал он с этих пор.

II

И он бежал. Менялись лица,
мелькали версты, города;
пред ним раскинулась столица,
и волн бегущих череда.
Он видел волжские равнины,
и моря южного глубины,
и слушал Терека обвал,
и горный дикий перевал.
Но сердце не было покойно,
и все несло его вперед,
как лист, что буря унесет,
куда — не ведал он; и стройно
за ним тянулся, как туман,
один знакомый бледный стан.

III

Но что ему чужие страны,
и блеск Венеции, и Рим?
В душе одни и те же раны,
один и тот же серый дым.
Везде, в гондоле и в карете,
при южном и полночном свете,
ему все слышался укор,
короткий, твердый приговор;
в нем память жгучая пылала:
гостиная, и поздний час,
и блеск ее последних глаз,
и то, что тихо так сказала:
«Я отдана» — вот весь ответ,
и большего меж ними нет.

IV

Прошли года. И серебрилась
его кудрей былая мгла;
в лице, где гордость прежде длилась,
печать усталая легла.
Он воротился в край родимый,
тоской и странствием томимый,
вошел в знакомый Петербург,
где все вертелся тот же круг.
Те ж сплетни, тот же блеск гостиной,
те ж франты с модной сединой,
тот самый говор ледяной,
и те же танцы пред картиной.
Но не было ее нигде,
как нет звезды в дневной воде.

V

Однажды, в сумерках салона,
спросил он о судьбе ее.
«Княгиня? — молвили со склона
годов. — Уехала в свое
поместье дальнее, в деревню,
где липы, пруд да церковь древню,
и там, отшельницей, живет,
и свет напрасно ее ждет».
Он выслушал. Не дрогнул бровью,
лишь побледнел, да отошел
к окну, где вечер вниз сошел,
и долго, с тайною любовью,
смотрел, как гаснет небосклон,
как давний, неотступный сон.

VI

Друзья мои! Что наша младость?
Что наши лучшие мечты?
Минутный блеск, шальная радость,
да горсть осенней нищеты.
Мы все бежим, мы все хлопочем,
о новом счастии пророчим,
а годы гонят лошадей,
и не вернуть нам прежних дней.
Блажен, кто рано понял время,
кто сердцем вовремя старел,
кто меньше чувствовал, чем зрел,
и нес легко земное бремя.
Онегин мой не из таких:
он жил, сгорая, за двоих.

VII

Что с ним? Молва о том туманна.
Иные шепчут: он бежал
туда, где воля долгожданна,
где зрел иной, мятежный вал;
что будто в тех рядах суровых,
в кругу друзей, на все готовых,
он промелькнул — и вновь пропал,
как будто вовсе не бывал.
Другие молвят: в дальнем доме,
в глуши, у северной реки,
он умер тихо, от тоски,
один, на нищенской соломе.
Бог весть. Я знаю лишь одно:
ему любить не суждено.

VIII

А я? Я свой роман кончаю.
Перо устало, меркнет свет.
Главу девятую — я знаю —
я сжег, и в том держу ответ.
Пускай. В золе ее страницы,
быть может, чьи-нибудь ресницы
слезой почтят когда-нибудь,
в мой запоздалый, дальний путь.
Прощай же, спутник мой печальный,
Онегин, бедный мой герой!
Прощай, читатель дорогой!
Окончен труд мой, труд прощальный.
Поставлю точку. Гаснет день.
И на бумагу ляжет тень.