Строфа, которую Пушкин дописал бы на полях: Онегин двадцать лет спустя

Прошли года. Онегин — где он?
Блуждает ли, тоской ведом,
По площадям чужих Мадеон,
Иль тихо стал столичным львом,
Иль сгинул в снежном захолустье?
Молва то шепчет об искусстве
Его дуэлей, то — что он
В монахи будто пострижен.
А я, поэт, давно усталый,
Отдав перу и кровь, и пыл,
Его, признаться, позабыл —
Как забывают перстень старый.
И все ж однажды, в поздний час,
Он вновь возник в глазах у нас.

В Одессе, в пыльном ресторане,
(Где сам когда-то я живал,
Где море плещет в желтой рани
И где акаций сонных вал
Склоняется к балконам душным),
Он появился — равнодушным,
Седым, но все еще прямым,
С лицом холодным и сухим.
Одет по моде, но небрежно;
На пальце — тот же самый след,
Где перстня нет уж много лет.
Он озирал толпу прибрежну
Тем самым взглядом, что и встарь —
Полупрезрительным. Дикарь.

Я подошел. «Евгений? Ты ли?»
Он обернулся не спеша.
В зрачках — как будто пепел стыли,
И где-то там, на самом дне,
Мелькнуло что-то. Не по мне ль?
Нет — глубже. «Друг мой, — молвил глухо, —
Ты, вижу, жив. А я — ни жив,
Ни мертв; так, тлею, все сложив
К одной могиле. Помнишь Ольгу?
Помнишь Ленского? А ту...»
Он смолк. Я тоже. На мосту
Меж нами встала тень надолго —
Татьяны тень. И горький стыд.
И все, что душу бередит.

Я звать не смел ее по имени.
Он сам сказал — совсем простой,
Совсем не тот, гвардейский, в инее
Манер холодных: «Боже мой,
Как я был глуп. Ведь я имел
Все счастье — да не разглядел.
Она писала мне. Дитя.
А я, наставник, не шутя
Читал ей проповедь, как поп,
О том, что чувствам нет доверья...
Слепец! Гордец! Пустое перья
Скрипенье! Ныне — прямо в гроб
Смотрю, и не о смерти жаль —
О ней. О ней. Одна печаль».

За окнами темнело море.
Официант зажег огни.
И в этом тусклом разговоре,
В осколках недожитых дней
Я вдруг увидел не героя,
Не байронического изгоя,
Не франта — нет: перед собой
Я видел просто пожилой,
Смертельно тихий, смертный, слабый,
Потертый жизнью человек,
Прохлопавший короткий век,
Как хлопают за дверью хлопья
Снегов — и нет их. И вина
Его тяжка. И жизнь — одна.

«А что она?» — спросил я. Долго
Он не ответствовал. Потом:
«Жива. В Москве. И муж — по долгу
Служа, стал важным стариком,
Сенатор, лента через грудь.
Она ж... я видел как-нибудь
Ее в собранье, издали.
Седая прядь. А вкруг — цвели
Ее черты все той же силой,
Тем светом тихим, что и встарь
Влек, как лампада влечет тварь
Ночную. Я стоял, унылый,
За колонной. Не подошел.
Зачем? Я все уже прочел».

Я слушал, словно чтец чужой
Свое же прошлое в тетради.
Ах, читатель! Цели ради
Не торопи меня к морали —
Я ее не вывел. Где уж мне!
Сидели мы. И в тишине
Слышней был прибой, чем речи.
За окном — мачты, как кресты,
Чернели; сырость и темноты
Смыкались. Сгорбленные плечи
Его дрожали чуть-чуть. Он пил
Молчанье медленно, как яд.
И вдруг: «Прощай. Я не отрады
Искал здесь. Просто — посмотреть
В глаза, которые умели
Меня видать таким, как я...
А впрочем — вздор. Семья, друзья,
Все мимо, мимо... Мы умели
Лишь губить. Себя. Других.»
Он встал. Шатнулся. На миг затих.

Мы вышли. Ночь была сырая.
Он шляпу тронул: «Ну, прощай.
Быть может, свидимся — не знаю.
А встретишь музу — передай
Ей, что герой ее несносный
Жалеет, поздно и несносно,
О том, чего вернуть нельзя».
И, тростью по камням скользя,
Он растворился в тьме портовой.
Я постоял. Потом побрел
Домой, где ждал остывший стол
И лист бумаги, к строчке новой
Готовый. Взял перо. И — вот:
Пишу. А сердце. Сердце. Жжет.