Фэнтези

1868 год. Роберт Грант — лейтенант. Ему двадцать два. На «Макуори», трёхмачтовом барке под шотландским флагом, он идёт вдоль сорок второй параллели — той самой, которая когда-то определила маршрут «Дункана». Десять лет назад он был мальчишкой, бежавшим за отцом по карте, и мир казался ему задачей из учебника — с правильным ответом на последней странице. Теперь мир казался ему чем-то другим. Чем именно, Роберт пока формулировал.

Апрельский шторм застал «Макуори» у островов Амстердам — двух скалистых нашлёпок посреди Индийского океана, которые на большинстве карт обозначались точкой, а на некоторых не обозначались вовсе. Капитан Фрэнсис Хоуп, валлиец пятидесяти семи лет, с лицом, похожим на просоленный кулак, приказал лечь в дрейф.

Ждать.

Ждали двое суток. Ветер не утихал. Барометр показывал двадцать девять дюймов и падал. Судовой врач, доктор Марч, страдал морской болезнью — обстоятельство, которое сильно подрывало доверие к нему со стороны экипажа.

На третье утро — Роберт запомнил это точно, потому что записал в вахтенном журнале, — боцман Пиготт выловил из воды бутылку.

Бутылку.

Роберт стоял на шканцах и смотрел, как Пиготт вертит её в руках. Тёмно-зелёное стекло, горлышко, запечатанное варом. Внутри — что-то белое. Свёрнутое. Желтоватое от времени или от морской воды — поди разбери.

— Мистер Грант, — сказал Пиготт и протянул находку с выражением, которое у боцмана заменяло улыбку (то есть слегка менее суровым, чем обычно), — вам, наверное, будет интересно.

Пиготт знал историю. Весь экипаж знал. Роберт Грант, сын того самого капитана Гранта, которого нашли по бутылочной почте десять лет назад. Об этом писали в «Таймс», об этом рассказывал Паганель на лекциях в Парижском географическом обществе, жестикулируя и сбивая указкой глобус со стола. Это была его фирменная манера — и глобус падал каждый раз.

Роберт Грант и бутылка в океане. Рифма. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью; слишком невероятная, чтобы быть чем-то иным.

Он разбил горлышко. Аккуратно, обухом ножа. Осколки полетели на мокрую палубу, где их тут же смыло волной. Вынул бумагу. Развернул.

Текст был написан по-французски. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным нажимом, который выдавал руку, привыкшую к корабельному перу: такие перья затачивают коротко, чтобы не ломались при качке. Некоторые слова размыло солёной водой, но большая часть читалась.

«...потерпели крушение... юго-восточный берег... 37°24' южной широты... не остров, но полуостров... девять человек... провизии на шесть месяцев... умоляем...»

Роберт прочитал дважды. Потом — в третий раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как делал в детстве, когда вместе с Мэри и лордом Гленарваном разбирал то первое послание отца.

Тридцать седьмая параллель. Не сорок вторая — тридцать седьмая. Южная. Юго-восточный берег. Полуостров.

Он развернул карту на штурманском столе. Карта была новой — издание Адмиралтейства 1866 года. Пальцы нашли линию — 37°24' южной широты. Она пересекала Тасманию, южный берег Австралии, потом — пустоту Индийского океана, юг Африки, Атлантику, Патагонию.

Патагонию.

Роберт замер. На секунду — не дольше — ему показалось, что он снова стоит на палубе «Дункана», рядом с Гленарваном, и Паганель тычет пальцем в карту, и Мэри смотрит с тревогой, и весь мир — впереди.

Но ему было двадцать два, и мир уже не казался задачей с ответом на последней странице.

— Капитан Хоуп, — сказал Роберт, поднимаясь на мостик. Ветер рвал полы его бушлата, и «Макуори» качало с борта на борт — мелко, упрямо, как качает в скверном сне.

Хоуп обернулся. Лицо-кулак ничего не выражало.

— Сэр, я обнаружил кое-что, — сказал Роберт и протянул ему записку.

Хоуп читал долго. Потом поднял глаза.

— Вы понимаете, мистер Грант, что эта записка может оказаться старой. Пятилетней давности. Десятилетней. Бутылки носит течениями годами.

— Понимаю, сэр.

— И что курс на тридцать седьмую параллель означает отклонение от маршрута на четыреста морских миль. Минимум.

— Понимаю, сэр.

— И что у нас контракт с Сиднейской торговой компанией, и каждый день задержки — это неустойка в двенадцать фунтов.

— Понимаю, сэр.

Хоуп помолчал. Ветер свистел в вантах. Где-то на баке ругался кок — не на кого-то конкретного, а на саму идею существования в южной части Индийского океана в апреле.

— Ваш отец, — сказал наконец Хоуп, — его тоже нашли по бутылке?

— Да, сэр.

Хоуп сложил записку. Сунул в карман бушлата. Посмотрел на компас.

— Рулевой, — сказал он, — курс зюйд-зюйд-вест. Мистер Грант, известите экипаж. И передайте коку, чтобы прекратил орать — он пугает альбатросов.

«Макуори» развернулся. Тяжело, медленно, как разворачивается старый пёс, который учуял что-то на ветру. Нос барка прошёл через вест, потом через зюйд-вест и лёг на новый курс.

К тридцать седьмой параллели.

Роберт стоял на корме и смотрел, как за кормой остаётся пенный след — ровный, белый, уходящий к горизонту и тающий. Он думал о том, что десять лет назад бутылка привела лорда Гленарвана к его отцу. Что Паганель назвал бы это «чудесным совпадением» и прочитал бы лекцию о морских течениях. Что Мэри написала бы ему: «Будь осторожен, Роберт. Будь осторожен и возвращайся.»

Бутылка. Опять бутылка. Семья Грантов, видимо, была обречена на стеклянную почту.

Он достал записную книжку и написал:

«12 апреля 1868 года. 38°11' ю. ш., 77°35' в. д. Обнаружено послание в бутылке. Курс изменён. Начинается.»

И подчеркнул последнее слово дважды.

Альбатрос прошёл над мачтой — низко, почти задев верхнюю рею. Крылья его были неподвижны; он не махал ими — просто висел в воздухе и смотрел вниз на корабль, на человека, на пенный след, уходящий к горизонту.

Потом развернулся — без усилия, без взмаха — и полетел на юг. Туда, куда шёл «Макуори». Туда, где ждали девять человек. Или уже не ждали.

Остап Бендер очнулся на третий день. Не потому, что хотел — организм решил за него, как это обычно бывает с организмами, которым вспарывают горло тупой бритвой.

Бритва, к слову, была из набора «Золинген», позапрошлогодней партии, уценённая и проданная в Одессе за полтинник. Ипполит Матвеевич, при всех своих аристократических замашках, экономил на средствах убийства. Это и спасло великого комбинатора.

Палата, в которой пришёл в себя Остап, принадлежала Марьино-Рощинской больнице для бедных — заведению настолько бедному, что даже тараканы в нём выглядели недокормленными. На тумбочке стояла жестянка с надписью «Для пожертвований», в которой не было ничего, кроме мухи. Муха тоже выглядела бедной.

— Ну? — спросил Остап у потолка.

Потолок не ответил. Потолок был занят — с него свисал кусок штукатурки, который, судя по всему, раздумывал, стоит ли падать.

Остап потрогал шею. Бинты. Много бинтов. Его замотали, как мумию фараона Тутанхамона, если бы этому фараону полоснули по горлу бывшим уездным предводителем дворянства.

«Киса, — подумал Остап, — Киса, Киса. Какой же вы, Киса, мерзавец».

Мысль эта, впрочем, не была новой. Остап думал её уже давно — примерно с того момента, как Ипполит Матвеевич в поезде украл у него колбасу. Но тогда это было предчувствие, а теперь — диагноз. Окончательный, как сифилис.

Вошла медсестра. Медсестре было лет сорок пять, у неё были руки штангиста и взгляд бухгалтера.

— Вы, что ли, ожили? — спросила она с интонацией, которая не подразумевала ни радости, ни сожаления; чистая констатация факта, как в протоколе.

— Жив, — подтвердил Остап. — И даже голоден. Что само по себе является чудом в учреждении, где мухи жертвуют в копилку.

Медсестра не улыбнулась. За двадцать лет работы она разучилась это делать — не от горя, а от экономии лицевых мышц.

— Вас милиция спрашивала, — сказала она. — Два раза. Протокол составляли. Кто вас порезал-то?

— Друг, — сказал Остап.

— Ишь ты.

— Бывший друг, — уточнил Остап. — Компаньон. Соучредитель концессии. Впрочем, это долгая история, и начинается она с гарнитура мастера Гамбса, а кончается — ну, вы видите чем.

Медсестра видела. За двадцать лет она видела и не такое. Однажды привезли дворника, которого жена ударила самоваром. Самовар был казённый, медный, на четырнадцать персон. Дворник выжил. Самовар — нет.

— Вам записка, — сказала медсестра и положила на тумбочку сложенный вчетверо листок.

Остап развернул его левой рукой (правая не слушалась — она была занята обидой на весь организм в целом). Записка гласила:

«Остап Ибрагимович! Вещи ваши мы сохранили. Шахматы в каптёрке. Ваш зелёный костюм, к сожалению, пришлось списать — весь в крови. Белые штиблеты целы. Денег при вас не обнаружено. С приветом, завхоз Кукушкин.»

Денег не обнаружено. Ну разумеется. Денег не было уже давно. Деньги — все двести тысяч — лежали в новом клубе железнодорожников, превращённые в мрамор, паркет и бронзовые люстры. Деньги стали культурой. И это было, пожалуй, самое обидное из всего, что случилось с Остапом Бендером за тридцать три года его жизни, включая бритву.

Остап откинулся на подушку. Подушка была тощей, как пролетарская идея в изложении уездного лектора.

Он стал думать.

Думал он примерно так:

Пункт первый. Жив. Это хорошо. Из мёртвого состояния труднее осуществлять комбинации. Покойники, как правило, не предприимчивы.

Пункт второй. Гол. Гол, как сокол, как пробка, как новорождённый, как... — тут Остап перебрал все доступные сравнения и не нашёл достаточно голого. Он был голее всех перечисленных, вместе взятых.

Пункт третий. Воробьянинов скрылся. И чёрт бы с ним. Пускай живёт. Пускай стрижёт свою дурацкую бороду (или что у него осталось после того, как он её трижды перекрашивал — сначала в чёрный, потом в зелёный, потом в совсем уж неприличный). Месть — занятие для бедных, а Остап Бендер не собирался оставаться бедным.

Пункт четвёртый.

Нужен план.

План.

Остап закрыл глаза. Из-под закрытых век Москва представлялась ему огромной, сияющей, набитой деньгами, как рождественский гусь яблоками. Москва? Нет. Москва его знала. В Москве его могли вспомнить, опознать, и — что хуже всего — посадить. Может — Тифлис? Может — Одесса, где его помнили слишком хорошо и слишком по-разному? Может — заграница; Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах?

Белые штаны.

Идея ударила его, как медный самовар — марьинорощинского дворника. Не в голову. В самую душу — если, конечно, у великого комбинатора была душа; вопрос, который богословы и товарищи из угрозыска оставляли открытым.

Для осуществления идеи нужен был миллион. Один миллион рублей. Цифра красивая, круглая и — что немаловажно — конкретная. Остап любил конкретику. Абстрактные мечтания он оставлял поэтам, философам и членам домкомов.

— Сестра! — крикнул Остап.

Медсестра появилась в дверях с выражением человека, которого зовут в третий раз за смену и которому за это не доплачивают.

— Чего вам?

— Скажите, — проговорил Остап с достоинством, которое трудно сохранять, когда лежишь в казённых подштанниках с перебинтованным горлом, — скажите, милая, сколько стоит билет до Черноморска?

Медсестра посмотрела на него. Потом на тумбочку, где лежала записка завхоза Кукушкина. Потом снова на него.

— У вас, — сказала она, — денег нет.

— Это, — ответил Остап, — вопрос временный. Как и всё в этом мире. Включая ваше выражение лица.

И улыбнулся. Улыбка вышла кривая — мешали бинты и разрезанные мышцы шеи, — но это была улыбка Остапа Бендера, великого комбинатора, сына турецкоподданного, человека, которого не так-то просто зарезать. Бритва Воробьянинова только расчистила поле. Прошлый проект — стулья, бриллианты, этот безумный забег от Старгорода до Москвы — закончился. Закончился бездарно и кроваво. Но закончился.

Начиналось что-то другое.

Что именно, Остап пока не знал, но знал точно: оно будет стоить не меньше миллиона. И на этот раз — без компаньонов. Без предводителей дворянства. Без стульев. Без бритв.

За окном палаты грохотал трамвай. Москва жила, строилась, торговала, перевыполняла, принимала посетителей в новых клубах железнодорожников и не подозревала, что в тринадцатой (ну конечно — тринадцатой!) палате Марьино-Рощинской больницы для бедных лежит человек, который через месяц перевернёт её, как блин на сковородке.

Через неделю он выпишется. Через две — будет в Черноморске. Через месяц...

Но это, как сказали бы в одном хорошем романе, совсем другая история. И она стоит ровно миллион рублей.