Лента контента

Культуры я, братцы мои, всегда опасался. Не самой культуры — боже упаси, — а того, когда ее заводят на семь семей сразу. В складчину.

Потому что складчина — это такая штука, где каждый вносит по рублю, а выносит потом по судебному исполнителю.

А началось все с Аристарха Поликарповича. Жил он в угловой, за кухней, служил по страховой части и носил пенсне на черном шнурке — для солидности, хотя видел, по-моему, лучше меня. Человек был пылкий. Такие опасны. Тихий дурак сидит себе и молчит, а этот все горел. То он нас записывал в общество трезвости, то в кружок декламации, то выписывал на всех одну газету и требовал читать ее по очереди, строго с передовицы.

И вот в апреле он собрал нас в коридоре, под лампочкой, и объявил, блестя пенсне:

— Господа! Я нашел наше спасение. Рояль.

— Чего? — говорю.

— Рояль. Фирмы «Я. Беккер». Кабинетный. Отдают из господского дома за восемьдесят пять рублей, в рассрочку по три рубля с хвостиком. На семь семей — это, посчитайте, пустяки. А дети наши вырастут при музыке. При культуре!

Детей у нас на всю квартиру было четверо, из них двое грудных. Но слово «культура» действует на людей, как слово «даром». Загорелись все. Портниха Зоя Львовна заплакала от умиления. Слесарь Кузякин сказал, что он за, но чтоб рояль поставили ближе к его двери. А я сказал:

— Аристарх Поликарпович. А кто из нас, простите, играть-то будет?

Тишина.

Он поглядел на меня, как на человека, который на похоронах спросил, почем гроб.

— Научимся, — говорит. — Главное — завести инструмент. Инструмент сам потянет.

И завели. На трех ломовых. Втаскивали его в коридор вшестером, Беккера этого, — он был черный, тяжелый, как покойный предводитель дворянства, и так же никому не нужен. Ножку о косяк отбили сразу. Поставили у стены, между сундуком Зои Львовны и ведром, куда капало с потолка.

Дальше, братцы мои, пошла не музыка. Пошла война.

Первым делом подрались из-за расписания. Аристарх Поликарпович вывесил на стене лист: кому когда музицировать. Себе отвел вечера — самое сладкое время. Кузякин обиделся, что ему достался четверг, когда он в ночную. Зоя Львовна требовала, чтоб при ней вообще никто не садился, потому что рояль стоит на ее половине и дышит ей в затылок.

Потом выписали настройщика. Пришел старичок, Савелий Иваныч, глухой на левое ухо, тюкал по клавишам полдня, взял полтора рубля и сказал, уходя:

— Инструмент хороший. Жаль, при нем музыкантов не положено.

И ушел. А рояль остался. Стоял себе.

Стоял он у нас месяц. Другой. К августу на нем сушили пеленки — крышка плоская, удобно. Кот Зои Львовны облюбовал его под лежбище и давил на басовую струну боком, отчего по ночам квартира вздрагивала: бо-о-ом. Кузякин держал в нем, под крышкой, гаечные ключи. Культура, одним словом, пошла вовсю.

А я, братцы мои... вот тут и начинается мой стыд.

Я ведь против был. Громче всех. А ночью меня и потянуло. Сам не знаю отчего. Подойдешь к нему в темноте — черный, молчит, восемьдесят пять рублей молчания, — и так захочется тронуть. И тронул. Одним пальцем. Нашел, где «чижик». Потом, недели за три, ночами, одним пальцем выщелкал «На сопках Маньчжурии». Целиком. Тихо, в тряпочку, чтоб никто.

Знал бы я, чем кончится.

В ночь на Успенье сижу я, значит, в одной сорочке, и вывожу свои сопки — грустно так, с душой. И вдруг — свет. В коридоре. И Аристарх Поликарпович в ночном колпаке, босой, с подсвечником, и пенсне на голой груди.

Я обмер. А он — он весь затрясся и уронил свечу. Воск по полу.

— Играет, — шепчет. — Господа!! Квартира номер семь играет!!

Поднял всех. Как на пожар. Высыпали в исподнем, со свечами, стоят и слушают, как я, идиот, пальцем по сопкам брожу.

— Вот! — кричит Аристарх Поликарпович и слезы текут. — Я говорил! Инструмент сам потянул! Культура победила!

И тут же, не отходя, назначил меня. Официальным музыкантом квартиры. Вторник и пятница — мои. При всех. С обязательным репертуаром.

Теперь, братцы мои, я по вторникам и пятницам, как каторжный, сажусь к этому Беккеру и одним пальцем, на глазах у семи семей, вывожу свои сопки. Полтора часа. Зоя Львовна подпирает щеку. Кузякин вздыхает. Кот ждет, когда я встану, чтоб лечь.

А я сижу и думаю одно: воевал человек против рояля — и в таперы угодил. Да пожизненно.

Вот вам и даром. Вот вам и по три рубля с хвостиком.

Сознательным человеком я, братцы мои, слыл давно. Тихо, без крику. Другой мужик живет как лопух при дороге: дождь — мокнет, гром грянул — лоб крестит, а отчего да почему — это ему без надобности. А я не таковский. Мне подавай причину. Возьму, бывало, брошюрку — «Беседы о грозе и молнии», пятнадцать копеек в сельмаге, — и до самой до сути дочитаю. И через эту самую сознательность я прошлым летом на всю деревню и прогремел. В буквальном, можно сказать, смысле.

А началось с пустяка.

Приехал зять. Городской, в очках, работает по электрической части. Сидим на крыльце. Туча из-за леса идет — синяя, брюхатая, нехорошая. Гром вдалеке погромыхивает, будто кто бочки с телеги скидывает. Зять прихлебнул да и обронил этак между прочим:

— А у вас, папаша, дом-то голый. Без защиты. Вам бы громоотвод.

Громоотвод.

Слово это, братцы, вошло в меня, как гвоздь в сосну. По самую шляпку. Я его и раньше слыхал, да мимо ушей пускал. А тут — зацепило. Лежу ночью, в потолок гляжу и думаю: вот живу я шестьдесят лет под небом, а небо надо мной — неуправляемое. Хлестнет молния — и поминай. Непорядок.

Наутро я в райцентр. В кузню. Заказал штырь железный, аршина в полтора, с острием, да проволоку медную — по науке, чтоб в землю уводила. Обошлось в восемь рублей сорок. Кузнец поглядел на меня, будто я за луной пришел, но сделал.

Приладил я эту штуку на самый конек. Высоко. Стоит над крышей, поблескивает — красота. Я снизу гляжу и прямо душой отдыхаю: теперь, значит, все по уму. Франклин, Веньямин который, тот и вовсе ключ на веревке в тучу пускал — и ничего, жив остался. А у меня и то культурнее.

Тут и собрались.

Первым прибежал Фрол, сосед. Задрал голову, долго смотрел и говорит с нехорошей такой тихостью:

— Это что ж ты, Матвей Кузьмич, удумал?

— Громоотвод, — говорю. — Наука.

— Наука, — повторил он. И вдруг как взвоется: — Да ты ж на нас всю грозу притянешь! Вон она, железка твоя, торчит — молния-то дура, она на острое падкая! Ты к себе ее позвал, а она и по нам сыпанет! Снимай!

— Темнота ты, Фрол, — отвечаю спокойно. — Он не притягивает. Он отводит. В землю. Для того и ставлен.

— Отводит! От себя отводит — на меня! У меня баня крайняя!

Слово за слово — сбежалась полдеревни. И, братцы мои, деревня поделилась. Чисто как на две стороны. Одни за меня, за прогресс; другие за Фрола, за старину. Бабка Лукерья плевалась и грозила мне клюкой: «Прогневишь небушко, антихрист железный!» А председатель пришел, покрутился, прочитал полброшюры и сказал мудро: «Вопрос, товарищи, спорный» — и ушел.

Неделю гудели.

А дождя — нету. Как отрезало. Небо чистое, злое, трава на корню горит. И тут Фрол нашел ход.

— Вон! — кричит на всю улицу и в мою крышу пальцем тычет. — Вон отчего засуха! Он тучи распугал! Стоит железякой в небо уперся — ни одна туча к деревне подойти боится! Матвей нам погоду испортил!

И ведь поверили. Идут ко мне делегацией — снимай, мол, громоотвод, верни дождь. А я уперся. Я, братцы, на принцип встал. Наука есть наука. Не отдам.

И вот — пришла.

Гроза.

Да какая! Полнеба заволокло, потемнело, как в погребе, ветер избы качает. Вся деревня по окнам прилипла — на мою крышу глядят. И Фрол глядит. И бабка Лукерья. Ждут. Молнии садят одна за одной, гром — аж чашки в буфете прыгают.

И вот — вспыхнуло. Белым. И прямо в мой штырь — та-ак саданула, что я на лавку сел. Удержал! Отвел! В землю ушла, как в книжке писано! Изба цела, я цел, крыша цела. Я к окну — торжествовать. Я уж и рот разинул крикнуть Фролу: «Ну? чья взяла?»

А деревня — в потемках.

Вся. До последней избы. Темно, хоть глаз коли.

Это, братцы, молния по моей медной проволоке в землю-то ушла, а заодно по проводам и шарахнула — по всей линии. Пробки повыбивало от края до края. У всех. Три дня потом без свету сидели, монтера из района ждали.

Так и вышло. Избу свою я уберег. Единственную на всю деревню. А деревню — впотьмах оставил.

Фрол ко мне наутро пришел. Постоял. В крышу поглядел — штырь целехонек торчит, поблескивает.

— Ну что, Матвей Кузьмич, — говорит. — Отвел?

— Отвел, — говорю.

— От себя, — говорит. — А на нас.

И пошел. А я стою и думаю: вот она, сознательность. Один я при науке остался. И при темноте, стало быть, тоже один — виноватый.

Знаете эту сцену? Кухня, поздний вечер, чай давно остыл, а знакомый, у которого небольшая фирма, жалуется на жизнь. Сайт у него как музей провинциального быта: красиво, но никто не заходит. Заявки живут в таблице, таблица живёт собственной жизнью, а менеджер опять забыл перезвонить клиенту, и клиент, естественно, ушёл к соседям. Вы киваете. Вы-то знаете, что это лечится, и не волшебством, а обычной разработкой. Вы даже примерно представляете, кто это умеет делать. И вы говорите: «Да, брат, беда». И допиваете остывший чай.

Стоп.

Давайте посмотрим, что только что произошло. На вашей кухне сошлись три обстоятельства: человек с проблемой и бюджетом, люди, способные эту проблему решить, и вы, единственный, кто знает обе стороны. А потом вы допили чай. Гоголь отправил Чичикова колесить по губернии за мёртвыми душами, за призраками, существующими лишь в ревизских сказках. Я предлагаю схему ровно обратную. Живая душа. С бюджетом, с болью и с адресом электронной почты. Приведите её куда следует, и вам заплатят.

Сколько? Десять процентов.

Не от воздуха, а от суммы контракта. Допустим, ваш знакомый заказал разработку на 200 000 ₽. Вам причитается 20 000 ₽. За что? За рекомендацию. За одну фразу: «Знаю людей, которые это умеют». Вы не пишете техзадание, не ругаетесь с подрядчиком из-за правок и не сидите ночами над отчётом. Контракты, к слову, бывают разные: от скромных 100 000 ₽ до семи с лишним миллионов, и чем крупнее компания, тем внушительнее выплата. С семи миллионов десять процентов уже не «на кофе», а на небольшой отпуск, в котором можно наконец дочитать «Войну и мир». С первого тома, а не с эпилога.

Схема, как ни странно, короче рассказа о ней. Первое: отвечаете на пару вопросов, чтобы прикинуть будущее вознаграждение. Второе: заполняете заявку о компании, которую рекомендуете. Третье: ждёте, пока сделка закроется, и получаете деньги. Всё. Никаких паевых взносов, никаких «приведи десять друзей, чтобы получить футболку». Вся бюрократия здесь укладывается в один вечер, а у русской литературы с бюрократией, как известно, отношения сложные.

Посредничество, если разобраться, старше любого стартапа. В девятнадцатом веке между автором и издателем непременно болтался какой-нибудь ловкий человек, который знал, у кого есть деньги, а у кого рукопись, и брал за знакомство свой процент. Бальзак в «Утраченных иллюзиях» вывел целую ярмарку таких людей, и никто не краснел. Диккенс, вечно воевавший с издателями, прекрасно понимал цену хорошему знакомству. Достоевский, вечно сидевший в долгах, понимал её ещё лучше. Кто я такой, чтобы это утверждать? Никто. Просто человек, который заметил: слово «комиссия» звучит уродливо, а делает вещь вполне благородную. Сводит тех, кто друг без друга пропадёт.

Для кого это? Не для всех, и слава богу. Для тех, у кого в записной книжке, в мессенджере или в голове есть люди из компаний, которым нужна автоматизация, сайт, приложение или решение на базе ИИ. Вы работаете в IT и слышите, как коллега из смежной фирмы третий месяц мается с учётом заказов? Вы консультируете и видите, что у клиента процессы держатся на честном слове и одной экселевской таблице? Вы просто любопытный человек, который знает, где у кого болит? Вот вам и подработка, которая не отнимает вечеров. Ссылка, где всё это оформляется: https://маркетпульт.рф/refer

Теперь о тех, кто не воспользовался. Литература хранит их галерею с обидной точностью. Обломов, который так и не встал с дивана, хотя счастье стояло на пороге и даже звало в гости. Печорин, у которого было всё, кроме желания что-нибудь с этим делать. Раневская, которой Лопахин буквально положил на стол готовый план спасения сада, а она вздохнула, повспоминала детство и осталась при вишнёвых воспоминаниях. Лопахин, кстати, был именно тем посредником: предложил, посчитал, всё объяснил. Ему не поверили. Сад ушёл с молотка. Мораль проста: скепсис красив в романе и невыгоден в бухгалтерии.

А что получает тот, кого вы привели? Не абстракцию, а работу. Команда с опытом больше двадцати лет ведёт проекты полным циклом, от идеи до запуска. Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, админки, Telegram-боты и Mini Apps, AI-ассистенты и чат-боты на базе ChatGPT и других языковых моделей, мобильные приложения для iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры, автоматизация, платежи, подписки и KYC для финтеха, backend и инфраструктура. Короче, программные решения под конкретную задачу, а не «универсальный комбайн, который почти всё умеет». Если вам самому нужно что-то разработать, всё то же самое по адресу https://маркетпульт.рф/services

Да, я слышу скептика. «Слишком просто». «Где подвох». Подвох в том, что подвоха нет, а есть арифметика. Вы знаете человека, у человека есть задача, у задачи есть цена, а у вашей осведомлённости теперь тоже. Раньше она стоила ровно один сочувственный кивок.

Итак.

В следующий раз, когда знакомый начнёт жаловаться на сайт, CRM или бестолкового менеджера, не спешите допивать чай. Дослушайте. Спросите, сколько он готов вложить в решение. И вспомните Лопахина, который хотя бы пытался. Хорошая литература учит нас многому, но главное, пожалуй, вот это: сад можно спасти, пока ещё не назначены торги. Откройте ссылку, ответьте на пару вопросов, и пусть в вашей собственной истории вишнёвый сад будет не проданным, а расцветшим.

Сто двадцать пять километров. Столько от Курского вокзала до Петушков, если верить расписанию, а расписанию в этой истории верить вообще не стоит. Электричка идёт два с лишним часа; герой самой знаменитой русской поездки не доезжает. Никогда. Автор, судя по всему, и не собирался его довозить — и вот уже полвека мы делаем вид, что это недосмотр.

Нива-2.

Так называлась станция на Кольском полуострове, где 24 октября 1938 года родился Венедикт Васильевич Ерофеев. Отец — железнодорожный начальник, человек при фуражке и порядке; в 1941-м его арестовали, и домой он вернулся не скоро. Мать с детьми перебралась в Хибины, часть детства будущий классик провёл в детском доме (рассказывал об этом скупо, с усмешкой — а что ещё остаётся). Школу закончил с золотой медалью. Золотой! Запомните эту деталь, она ещё пригодится для контраста.

МГУ, филфак, 1955-й. Дальше — анекдот, но жизненный. Из университета вылетел, по общепринятой версии, из-за прогулов военной подготовки (и, кажется, не только из-за них, но кого волнуют второстепенные причины). Потом были педагогические институты — Орехово-Зуево, Владимир, Коломна — и везде повторялась одна и та же сказка: приходил блестящий, начитанный до неприличия студент, поступал, и спустя какое-то время его с облегчением отпускали на волю. Он знал наизусть половину мировой литературы. Диплома не получил ни одного.

А жить на что-то надо. Грузчик, истопник, продавец в книжном, подсобник — список профессий у него длиннее иного романа. Но главная — кабельщик-спайщик на телефонных линиях. Разъезды по Подмосковью, бытовки, вагончики, разговоры с бригадой, в которых слово «метафизика» не водилось, зато всё остальное было. Именно оттуда, на рубеже 1969–1970 годов, и выползла «Москва — Петушки». Написана, говорят, за считанные недели. Верится легко: такие вещи пишут не за полгода, а на одном выдохе, пока не отпустила лихорадка.

Сюжет прост, как билет в один конец. Веничка едет к любимой и маленькому сыну в Петушки, где, по его уверениям, «не умолкают птицы днём и ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин». По дороге пьёт. Не просто пьёт, а творит: «Ханаанский бальзам», «Слеза комсомолки» — коктейльная карта, составленная с серьёзностью лабораторного журнала. Смешно? Да. Только ржать над этим, как над пьяными байками, — значит прочитать в книге одну десятую. Остальное — Библия, Маркс, Пушкин, Блок, советские газеты; всё в одной бутылке и хорошенько взболтано.

Форма — отдельное хулиганство. Это «поэма», как у Гоголя; главы называются станциями — «Серп и Молот — Карачарово», «Чухлинка — Кусково» и дальше по ветке. Высокий слог внезапно спотыкается о мат, пророческая интонация — о закуску. В 1970-м так никто не писал, а те, кто писал похоже, сидели по своим углам и друг друга не читали. Посмотрите, как работает одна-единственная фраза: «Все говорят: Кремль, Кремль. Я от всех слышал, а сам ни разу не видел». Пять секунд — и вся страна с её священным центром превращена в слух, в байку из вагона.

Финал знают даже те, кто книгу не открывал. Веничка проезжает свои Петушки (или они проезжают его — вопрос спорный), оказывается снова в Москве, у кремлёвских стен, потом — подъезд, четверо, шило в горло. «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Вот вам и расследование: рай не достигается по расписанию, жасмин цветёт там, где тебя нет. Хитрость в том, что Ерофеев не заставляет сочувствовать из-под палки; он просто выключает свет — и читателю вдруг становится холодно.

Печатать такое было негде. «Москва — Петушки» разошлась в самиздате, в 1973 году вышла в Израиле в журнале «АМИ», потом появилась в Париже. Дома дождались только 1988-го: сокращённый вариант напечатал журнал «Трезвость и культура». Журнал о трезвости! Иногда история шутит лучше любого юмориста — и, что обидно, без предупреждения.

Остальное наследие — тонкое, как веточка. Дневниковые «Записки психопата» (студенческие, конец пятидесятых), эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика», пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (1985), действие которой разворачивается в психиатрической больнице, и записные книжки, которые читаются как россыпь афоризмов, обронённых в трамвае. Мало? Для человека, который не умел и не хотел «делать карьеру», пожалуй, даже много.

Горло. Тут литературоведы любят ставить многозначительное многоточие: у героя — шило в горло, у автора — рак горла. Ерофеев перенёс трахеотомию и лишился голоса; 11 мая 1990 года его не стало, ему было пятьдесят один. Похоронили на Кунцевском кладбище. Рифма, согласен, чересчур красивая; жизнь вообще пишет хуже Ерофеева, но иногда ему подражает.

Что осталось? Практически всё, что в русской прозе после него смеётся над бездной и не отводит глаз. Хочешь юмора с трагической ржавчиной внутри — вот тебе Веничка. Хочешь монолога, в котором пьяному слышнее правда, чем трезвому, — он же. Книгу перевели на множество языков, по ней ставят спектакли, а в самих Петушках к писателю ездят как на поклонение — с бутылкой (ну или без, как повезёт). Можно спорить, великая это книга или просто очень смешная и очень горькая. Но, если честно, разница тут невелика.

Восемьдесят восемь лет со дня рождения — повод не для тоста, а для проверки. Доехали ли мы туда, куда собирались? Он-то, по крайней мере, честно признался, что не доехал.

Представьте стопку экзаменационных работ. Вечер, лампа, и человек, который давно устал от чужих почерков. Именно в такой обстановке, по собственным воспоминаниям, Джон Рональд Руэл Толкин, профессор англосаксонского языка в Оксфорде, однажды нашел на листе незаполненное место и написал: «In a hole in the ground there lived a hobbit». В норе под землей жил хоббит.

Почему хоббит? Толкин не знал. Он говорил об этом без пафоса: слово просто появилось, а дальше нужно было понять, кто это такой.

Дальше — работа. Он рассказывал историю детям, писал черновики, возвращался к тексту годами. «Хоббит» вышел в сентябре 1937 года в лондонском издательстве Allen & Unwin. Иллюстрации и карты тоже сделал сам автор.

Сейчас трудно представить, но тогда никто не знал, что из одной фразы вырастет мир: эльфы, гномы, Средиземье, и, конечно, сотни страниц «Властелина колец».

Есть соблазн назвать это вдохновением. Может быть. Скорее всего, это была обычная рутина: проверки, ожидание, очередной вечер за столом. И вдруг пустое место, которое стало чем-то большим.

Если посмотреть на собственные записи, лучшие фразы чаще возникают там, где меньше всего ждешь. Не на торжественном листе, а на обратной стороне обязанностей.

Кстати, если вы читали «Хоббита» в детстве, попробуйте перечитать первую главу сейчас. Интересно, что вы заметите.

Большинство сюжетов строятся по принципу «и тут еще одно»: герой идет, встречает препятствие, идет дальше. К середине книги читатель зевает, потому что ставки не растут, а только копятся. Попробуйте обратный ход: сюжет растет из сужения, а не из событий. Каждый шаг героя должен закрывать одну дверь.

Перед сценой выпишите, что герой может сделать дальше, обычно это четыре-пять вариантов. После сцены вычеркните один-два. Закрывать дверь должно решение самого героя, а не удобство автора.

Дюма в «Графе Монте-Кристо» выстроил месть Дантеса как цепочку таких ходов: враги сами загоняют себя в угол.

Большинство сюжетов строятся по принципу «и тут еще одно»: герой идет, встречает препятствие, идет дальше, встречает другое. Так пишется много чего, но к середине книги читатель начинает зевать, потому что ставки не растут, а только накапливаются. Попробуйте обратный ход. Сюжет растет не из событий, а из сужения: каждый шаг героя должен закрывать одну дверь и заставлять выбирать хуже, чем раньше.

Практика простая. Перед каждой сценой выпишите на листе все, что герой может сделать дальше. Обычно набирается четыре-пять вариантов, и среди них есть очевидные, ленивые и безопасные. Потом сцена пишется, и после нее вы вычеркиваете один вариант, а иногда и два. Не ищите новых путей, которые появляются из ниоткуда: это признак того, что вы сами не знаете, куда ведет сюжет. (Кстати, так же выглядит и плохой роман, если кому интересно.)

Важный момент: закрывать дверь нужно решением героя, а не случайным препятствием. Если злодей заперт в подвале только потому, что так удобно автору, это не сужение, это подстава. Если же герой сам выбрал тайный ход, чтобы не выдать союзника, и теперь вынужден за это платить, сюжет начинает работать на персонажа. Каждый отказ должен быть последствием его прошлого выбора, иначе читатель почувствует манипуляцию.

Дюма в «Графе Монте-Кристо» выстроил месть Эдмона Дантеса как цепочку таких ходов. Его враги сами загоняют себя в угол: Фернан, Данглар и Вильфор каждый раз выбирают путь, который приближает их к разоблачению. Дантес почти ничего не выдумывает. Он точно знает, какую дверь откроет каждый из них, если подтолкнуть в нужную сторону.

Для проверки используйте таблицу из трех колонок: что герой хочет, что он может потерять и что он уже потерял. Если в третьей колонке с каждой главой становится больше записей, сюжет движется вперед. Если она пустеет, значит, вы снова добавляете события вместо сужения. Попробуйте применить схему к главе, которая сейчас буксует, и вы почти наверняка найдете место, где пора закрыть дверь.

Вы вдумайтесь: пришло мне на работе письмо. Доброе такое, заботливое. «Оцените, пожалуйста, себя по шкале от одного до пяти».

И список. Сорок строчек. Коммуникабельность. Стрессоустойчивость. Инициативность. Лидерство. И напротив каждой — окошечки. Один, два, три, четыре, пять. Сиди, дорогой, и решай, сколько в тебе этой самой коммуникабельности. В цифрах. Как колбасы в граммах.

И вот тут, дорогие мои, начинается она. Скромность. Болезнь. Национальная.

Потому что поставить себе пять — ну как? Пять — это же наглость. Пять — это я сам себе герой, памятник, звезда. Увидит начальник — подумает: «Ишь, раздулся». А поставить один — тоже нельзя. Один — это уже не скромность, это явка с повинной. Это я сам на себя донос написал: гражданин начальник, работник из меня никакой, вяжите.

Значит что? Значит — три. Серединка. Тихонько. Чтоб не высовываться.

А вы вдумайтесь, что такое три. Три — это «нормально». Это «ну, бывает хуже». Три — это когда тебя спрашивают, как жизнь, а ты: «да так, помаленьку». Вся моя жизнь, оказывается, помаленьку. На троечку.

Ставлю три в коммуникабельность. Задумался. А может, я лучше? Я же с людьми — душа-человек. Я же в домовом чате всех помирил, когда они из-за шлагбаума дрались. Стер три. Поставил четыре.

Посмотрел на четыре. Испугался. Нет, четыре — это уже я о себе возомнил. Четыре — это я уже как бы намекаю: повысьте меня. Стер четыре. Вернул три.

Минут сорок я так. Туда-сюда. Три-четыре, три-четыре. Как будто не галочку ставлю, а судьбу решаю. И ведь никто не видит! Я один, в кабинете, с самим собой торгуюсь, как на рынке. «Ну четыре?» — «Да ты что, три». — «Ну хоть три с половиной?» А половины-то и нет! Нет половины в окошечке! Жизнь — она вообще без половин. Либо ты три, либо ты зазнался.

Дошел до строчки «Креативность». Сижу. А что я знаю про свою креативность? Я табуретку в прошлом году починил. Изолентой. Держится. Это креативность или безысходность? Поставил два. Из скромности. Хотя табуретка, между прочим, до сих пор стоит, а я на ней сижу и вот это все пишу.

И знаете, что самое страшное? Дошел до «Самооценка». Строчка такая есть. «Оцените вашу самооценку от одного до пяти».

Я завис. Я просто завис, дорогие мои. Потому что если я поставлю пять — значит, самооценка высокая, значит, я нескромный, значит, надо ставить мало. А поставлю мало — значит, самооценка низкая, и это уже как-то... неловко. Я же мужчина. У меня должна быть. Получается, честно оценить свою самооценку я могу только тогда, когда у меня ее нет. А если есть — надо врать.

И поставил я три. Как всегда. Серединка.

А потом сижу и думаю: вот прожил человек жизнь. Детей вырастил, крышу не одну перекрыл, тещу пережил — светлая ей, кстати, память, боевая была женщина. И приходит ему письмо: оцени себя. И он сидит, взрослый, седой, и не может. Не потому что не знает. А потому что стыдно хорошее про себя сказать.

Нас же так учили. С детства. «Не хвастайся». «Скромность украшает». «Сиди ровно, не высовывайся». И мы сидим. Ровно. Всю жизнь. На троечку.

А я вот что надумал, дорогие мои. Отправил я эту анкету. Все тройки, как положено. А в конце, где «комментарий», написал честно: «Поставил бы себе пять. За скромность. Но постеснялся».

Двадцать лет я сантехник в Барнауле, обслуживаю старый фонд на улице Попова. Дом шестьдесят четвертого года, пять этажей, стояк чугунный, батареи такие, что в них можно варить борщ. По плану капремонта мы стояк поменяли на полипропилен. Новенький, белый, ровный; смотреть приятно. Тишина в трубах, никакого гудения, никаких «тук». Работа сделана.

А через неделю в диспетчерскую пришли две женщины.

Первая — Валентина Сергеевна, пятый этаж, семьдесят шесть лет, портфель с документами и взгляд прокурора. Вторая — Клавдия Ивановна, первый этаж, чуть младше, в вязаной шапке в помещении, потому что простужена, но принципиально пришла сама.

— Вы нам трубу испортили, — сказала Валентина Сергеевна.

Я спросил, что протекает. Ничего, говорит, не протекает. Она не стучит.

Диспетчер Люда посмотрела на меня, я на Люду. Потом выяснилось: тридцать восемь лет эти две женщины, живущие друг над другом через четыре этажа, перестукиваются по батарее. Три удара — «спокойной ночи». Два — «все хорошо». Пять подряд — «заходи, пирог поспел». Один длинный, ложкой по ребрам — «внук приехал, спускайся смотреть». Ни телефон, ни мессенджеры им не нужны, у них было железо.

А теперь — пластик. Пластик глушит. Стучишь по нему — как по подушке. Валентина Сергеевна две недели колотила, пока не отбила ложку, и на той стороне ей никто не ответил. Клавдия Ивановна две недели слушала тишину и решила, что подруга умерла. Поднялась на пятый этаж — живая, ругается.

Вот они и пришли.

— Верните как было, — сказала Клавдия Ивановна. Голос у нее дрожал не от простуды.

Я человек практичный, и мне в таких случаях обычно хочется сказать про технические нормы. Но сказал другое. Через час я стоял в подвале у завхоза, выпрашивая два метра старого чугунного стояка, который мы вчера вынесли. Завхоз крутил пальцем у виска; я пообещал ему отвертки.

Потом полдня я возился с хомутами: в квартире Клавдии Ивановны на батарее закрепил чугунную вставку, и в квартире Валентины Сергеевны тоже, а между ними, по всему стояку, провел жесткую металлическую скобу. Это не по СНиП. Это, пожалуй, вообще ни по чему. Но работает, как телеграф.

Установили. Я спустился в подвал, закурил (бросаю уже пятый год). Сверху, из труб, тихо и ясно пошло:

тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.

Спокойной ночи — это три. Хотя было еще два часа дня.

Валентина Сергеевна потом принесла мне пирог, который, по ее словам, «поспел вовремя». А на прощание сказала:

— Вы, главное, зимой ничего не ремонтируйте. Зимой у нас разговоров больше.

В журнале техобслуживания у меня теперь стоит пометка: стояк, третий подъезд, не трогать. Работает.

Горделивым человеком я, братцы мои, слыл давно. Тихо, без шуму, но крепко.

Другой чем хвастается? Тещей. Галошами. Тем, что у него свояк не то в тресте, не то около треста. А я свое самолюбие держал в месте неожиданном — на общей кухне, у плиты.

Квартира у нас, надо сказать, богатая на жильцов. Семь семей. Коридор такой, что в конце его человек делается вроде как маленький и неясный — идет, идет, а все не дойдет. И кухня общая. А на кухне — четыре примуса и один вечный, негасимый спор: чей керосин пахнет культурнее.

И вот в этот спор я прошлой осенью и въехал. Торжественно.

Купил примус. Не какой-нибудь. Шведский. В магазине так и сказано было — «бесшумный, системы усовершенствованной». Одиннадцать рублей сорок. Я, когда платил, руку даже не дрогнул — хотя внутри, прямо скажу, что-то екнуло. Одиннадцать рублей — это вам не фунт изюму.

Принес. Поставил на кухонный стол, на самое видное.

Тишина.

Потом Дарья Фоминична — это которая из угловой, у ней муж по водопроводной части — обошла мой примус кругом, будто лошадь на ярмарке, поджала губы и выдала: «Ну-ну. Поглядим, как он у вас запоет.»

А он не запел. В том-то и фокус. Я его накачал, поднес спичку — и он загорелся ровным синим венчиком, аккуратно, интеллигентно, без этого плебейского рева, от которого у человека к вечеру в голове будто муха бьется. Горит и молчит. Культурно горит.

Тут все и переменилось.

Стал я на кухне — первое лицо. По огню. Ко мне пошли, как к доктору. «Петр Савельич, а чего он у меня коптит?» — «Петр Савельич, а головку-то где прочищать, иголочкой, что ли?» И я, не скрою, расцвел. Хожу между чужих кастрюль не торопясь, руки за спину, и раздаю. Науку. Этому — про ниппель. Той — про то, что керосин надо отстаивать, а не заливать абы как, прямо из бидона, как дикарь какой.

Дарья Фоминична молчала. Но — я чувствовал — зрела.

И вот подошел ее праздник. Именины. Гости обещались серьезные: золовка с мужем, а муж будто бы из конторы, где выдают, и притом выдают хорошо. Дарья Фоминична задумала гуся. И не просто гуся, а, как она на всю кухню объявила, «гуся с яблоком, по-господски».

Затопила с утра. Весь коридор тянуло этим гусем — до самого дальнего, неясного конца.

А я, грешным делом, подумал: вот оно. Вот сейчас у нее примус зачихает на самом интересном месте — старый он у ней, рычащий, довоенный, прости господи, — и прибежит она ко мне. И я приду. С бесшумным. И спасу гуся. И этим утру нос на веки вечные.

Так я думал. Самодовольно. Как кот над чужой сметаной.

И накаркал. Только не на нее.

Час пробил, значит, гусь на подходе, и тут моя супруга, Клавдия, ставит на мой драгоценный шведский кастрюлю со студнем — студень я к собственному обеду затеял, чтоб, значит, не ударить в грязь, раз уж праздник в квартире. Качаю примус. Подношу спичку.

Пшик.

Синий венчик вспыхнул — и сел. Лег, можно сказать. Я его — качать. Он — молчит. Я головку иголочкой, я ниппель, я все науки свои, которые раздавал направо-налево. А он горит в четверть силы, желтеньким, хилым, и коптит так, что студень мой сверху покрылся сажей, будто его в трубе коптили.

Бесшумно коптит. Это да. Тут не отнимешь. Культурно.

А кухня — смотрит. Семь семей. И молчат — хуже, чем если б гоготали.

И тут Дарья Фоминична — у нее в этот самый момент гусь-то как раз румянится, шкварчит по-господски, — отрывается от плиты, идет ко мне через всю кухню, не торопясь, руки за спину. В точности как я ходил. И говорит, тихо, ласково:

«Петр Савельич. А вы его, батюшку, керосинчиком-то отстоянным кормили? Али прямо из бидона, как дикарь какой?»

Я стоял.

Бидон мой — вот он, рядом. С мутью на донышке. Непроцеженный. Я, выходит, всю квартиру науке учил, а сам-то и не отстаивал. Некогда было — я ж науку раздавал.

Кончилось тем, что студень доваривал я на ее примусе. На рычащем. На довоенном. Который ревел, как дьякон на Пасху, и глушил весь коридор, — но горел. И варил. А мой шведский стоял рядом, бесшумный и холодный, как памятник моему самолюбию.

Гуся, между прочим, я в тот вечер отведал. Пригласили. С яблоком. По-господски.

Вкусный был гусь, братцы мои. Только я его ел и все думал: вот ведь штука — одиннадцать рублей сорок отдал за тишину, а дороже всего на кухне вышла та, которая громче всех ревет.