Громоотвод, или Как я на всю деревню небесное электричество приручал

Сознательным человеком я, братцы мои, слыл давно. Тихо, без крику. Другой мужик живет как лопух при дороге: дождь — мокнет, гром грянул — лоб крестит, а отчего да почему — это ему без надобности. А я не таковский. Мне подавай причину. Возьму, бывало, брошюрку — «Беседы о грозе и молнии», пятнадцать копеек в сельмаге, — и до самой до сути дочитаю. И через эту самую сознательность я прошлым летом на всю деревню и прогремел. В буквальном, можно сказать, смысле.

А началось с пустяка.

Приехал зять. Городской, в очках, работает по электрической части. Сидим на крыльце. Туча из-за леса идет — синяя, брюхатая, нехорошая. Гром вдалеке погромыхивает, будто кто бочки с телеги скидывает. Зять прихлебнул да и обронил этак между прочим:

— А у вас, папаша, дом-то голый. Без защиты. Вам бы громоотвод.

Громоотвод.

Слово это, братцы, вошло в меня, как гвоздь в сосну. По самую шляпку. Я его и раньше слыхал, да мимо ушей пускал. А тут — зацепило. Лежу ночью, в потолок гляжу и думаю: вот живу я шестьдесят лет под небом, а небо надо мной — неуправляемое. Хлестнет молния — и поминай. Непорядок.

Наутро я в райцентр. В кузню. Заказал штырь железный, аршина в полтора, с острием, да проволоку медную — по науке, чтоб в землю уводила. Обошлось в восемь рублей сорок. Кузнец поглядел на меня, будто я за луной пришел, но сделал.

Приладил я эту штуку на самый конек. Высоко. Стоит над крышей, поблескивает — красота. Я снизу гляжу и прямо душой отдыхаю: теперь, значит, все по уму. Франклин, Веньямин который, тот и вовсе ключ на веревке в тучу пускал — и ничего, жив остался. А у меня и то культурнее.

Тут и собрались.

Первым прибежал Фрол, сосед. Задрал голову, долго смотрел и говорит с нехорошей такой тихостью:

— Это что ж ты, Матвей Кузьмич, удумал?

— Громоотвод, — говорю. — Наука.

— Наука, — повторил он. И вдруг как взвоется: — Да ты ж на нас всю грозу притянешь! Вон она, железка твоя, торчит — молния-то дура, она на острое падкая! Ты к себе ее позвал, а она и по нам сыпанет! Снимай!

— Темнота ты, Фрол, — отвечаю спокойно. — Он не притягивает. Он отводит. В землю. Для того и ставлен.

— Отводит! От себя отводит — на меня! У меня баня крайняя!

Слово за слово — сбежалась полдеревни. И, братцы мои, деревня поделилась. Чисто как на две стороны. Одни за меня, за прогресс; другие за Фрола, за старину. Бабка Лукерья плевалась и грозила мне клюкой: «Прогневишь небушко, антихрист железный!» А председатель пришел, покрутился, прочитал полброшюры и сказал мудро: «Вопрос, товарищи, спорный» — и ушел.

Неделю гудели.

А дождя — нету. Как отрезало. Небо чистое, злое, трава на корню горит. И тут Фрол нашел ход.

— Вон! — кричит на всю улицу и в мою крышу пальцем тычет. — Вон отчего засуха! Он тучи распугал! Стоит железякой в небо уперся — ни одна туча к деревне подойти боится! Матвей нам погоду испортил!

И ведь поверили. Идут ко мне делегацией — снимай, мол, громоотвод, верни дождь. А я уперся. Я, братцы, на принцип встал. Наука есть наука. Не отдам.

И вот — пришла.

Гроза.

Да какая! Полнеба заволокло, потемнело, как в погребе, ветер избы качает. Вся деревня по окнам прилипла — на мою крышу глядят. И Фрол глядит. И бабка Лукерья. Ждут. Молнии садят одна за одной, гром — аж чашки в буфете прыгают.

И вот — вспыхнуло. Белым. И прямо в мой штырь — та-ак саданула, что я на лавку сел. Удержал! Отвел! В землю ушла, как в книжке писано! Изба цела, я цел, крыша цела. Я к окну — торжествовать. Я уж и рот разинул крикнуть Фролу: «Ну? чья взяла?»

А деревня — в потемках.

Вся. До последней избы. Темно, хоть глаз коли.

Это, братцы, молния по моей медной проволоке в землю-то ушла, а заодно по проводам и шарахнула — по всей линии. Пробки повыбивало от края до края. У всех. Три дня потом без свету сидели, монтера из района ждали.

Так и вышло. Избу свою я уберег. Единственную на всю деревню. А деревню — впотьмах оставил.

Фрол ко мне наутро пришел. Постоял. В крышу поглядел — штырь целехонек торчит, поблескивает.

— Ну что, Матвей Кузьмич, — говорит. — Отвел?

— Отвел, — говорю.

— От себя, — говорит. — А на нас.

И пошел. А я стою и думаю: вот она, сознательность. Один я при науке остался. И при темноте, стало быть, тоже один — виноватый.