Примус, или Как я на общей кухне первым человеком по огню заделался

Горделивым человеком я, братцы мои, слыл давно. Тихо, без шуму, но крепко.

Другой чем хвастается? Тещей. Галошами. Тем, что у него свояк не то в тресте, не то около треста. А я свое самолюбие держал в месте неожиданном — на общей кухне, у плиты.

Квартира у нас, надо сказать, богатая на жильцов. Семь семей. Коридор такой, что в конце его человек делается вроде как маленький и неясный — идет, идет, а все не дойдет. И кухня общая. А на кухне — четыре примуса и один вечный, негасимый спор: чей керосин пахнет культурнее.

И вот в этот спор я прошлой осенью и въехал. Торжественно.

Купил примус. Не какой-нибудь. Шведский. В магазине так и сказано было — «бесшумный, системы усовершенствованной». Одиннадцать рублей сорок. Я, когда платил, руку даже не дрогнул — хотя внутри, прямо скажу, что-то екнуло. Одиннадцать рублей — это вам не фунт изюму.

Принес. Поставил на кухонный стол, на самое видное.

Тишина.

Потом Дарья Фоминична — это которая из угловой, у ней муж по водопроводной части — обошла мой примус кругом, будто лошадь на ярмарке, поджала губы и выдала: «Ну-ну. Поглядим, как он у вас запоет.»

А он не запел. В том-то и фокус. Я его накачал, поднес спичку — и он загорелся ровным синим венчиком, аккуратно, интеллигентно, без этого плебейского рева, от которого у человека к вечеру в голове будто муха бьется. Горит и молчит. Культурно горит.

Тут все и переменилось.

Стал я на кухне — первое лицо. По огню. Ко мне пошли, как к доктору. «Петр Савельич, а чего он у меня коптит?» — «Петр Савельич, а головку-то где прочищать, иголочкой, что ли?» И я, не скрою, расцвел. Хожу между чужих кастрюль не торопясь, руки за спину, и раздаю. Науку. Этому — про ниппель. Той — про то, что керосин надо отстаивать, а не заливать абы как, прямо из бидона, как дикарь какой.

Дарья Фоминична молчала. Но — я чувствовал — зрела.

И вот подошел ее праздник. Именины. Гости обещались серьезные: золовка с мужем, а муж будто бы из конторы, где выдают, и притом выдают хорошо. Дарья Фоминична задумала гуся. И не просто гуся, а, как она на всю кухню объявила, «гуся с яблоком, по-господски».

Затопила с утра. Весь коридор тянуло этим гусем — до самого дальнего, неясного конца.

А я, грешным делом, подумал: вот оно. Вот сейчас у нее примус зачихает на самом интересном месте — старый он у ней, рычащий, довоенный, прости господи, — и прибежит она ко мне. И я приду. С бесшумным. И спасу гуся. И этим утру нос на веки вечные.

Так я думал. Самодовольно. Как кот над чужой сметаной.

И накаркал. Только не на нее.

Час пробил, значит, гусь на подходе, и тут моя супруга, Клавдия, ставит на мой драгоценный шведский кастрюлю со студнем — студень я к собственному обеду затеял, чтоб, значит, не ударить в грязь, раз уж праздник в квартире. Качаю примус. Подношу спичку.

Пшик.

Синий венчик вспыхнул — и сел. Лег, можно сказать. Я его — качать. Он — молчит. Я головку иголочкой, я ниппель, я все науки свои, которые раздавал направо-налево. А он горит в четверть силы, желтеньким, хилым, и коптит так, что студень мой сверху покрылся сажей, будто его в трубе коптили.

Бесшумно коптит. Это да. Тут не отнимешь. Культурно.

А кухня — смотрит. Семь семей. И молчат — хуже, чем если б гоготали.

И тут Дарья Фоминична — у нее в этот самый момент гусь-то как раз румянится, шкварчит по-господски, — отрывается от плиты, идет ко мне через всю кухню, не торопясь, руки за спину. В точности как я ходил. И говорит, тихо, ласково:

«Петр Савельич. А вы его, батюшку, керосинчиком-то отстоянным кормили? Али прямо из бидона, как дикарь какой?»

Я стоял.

Бидон мой — вот он, рядом. С мутью на донышке. Непроцеженный. Я, выходит, всю квартиру науке учил, а сам-то и не отстаивал. Некогда было — я ж науку раздавал.

Кончилось тем, что студень доваривал я на ее примусе. На рычащем. На довоенном. Который ревел, как дьякон на Пасху, и глушил весь коридор, — но горел. И варил. А мой шведский стоял рядом, бесшумный и холодный, как памятник моему самолюбию.

Гуся, между прочим, я в тот вечер отведал. Пригласили. С яблоком. По-господски.

Вкусный был гусь, братцы мои. Только я его ел и все думал: вот ведь штука — одиннадцать рублей сорок отдал за тишину, а дороже всего на кухне вышла та, которая громче всех ревет.