Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Сказки на ночь 16 нояб. 17:58

Кошка Наргиз и последний луч, или Кто затворяет ворота ночи в Дербенте

Кошка Наргиз и последний луч, или Кто затворяет ворота ночи в Дербенте

Ночь.

В Дербенте она приходит не с неба и не с моря — она приходит из стен. Из теплого желтого камня Нарын-калы, из узких переулков старого магала, где дома лепятся друг к другу, как ласточкины гнезда. Днем камень копит солнце, а к вечеру начинает тихо отдавать — и вместе с теплом по кварталам крадется темнота.

Амина не спала. Второй час. Или третий — кто их считал.

Она жила в седьмом магале, на кривой улочке без имени — так, одно название, что улочка: две ступеньки вверх, арка, под аркой кошка, за аркой двор с инжиром. Днем тут пахло горячими лепешками, пылью и морем. Ночью — только морем да остывающим камнем. Бабушка спала за стеной и во сне бормотала что-то на своем, старом; дед храпел так, что дребезжала крышка на кувшине. А сон к Амине не шел. Хоть ты тресни.

Потому что было светло.

Не день, нет. Но и не ночь. Небо над крепостью висело странного цвета — как будто кто-то разлил по нему абрикосовый сок и забыл вытереть. Солнце давно ушло за горы, а свет остался. Застрял. Повис над городом, как муха в меду, и не желал гаснуть.

И весь Дербент не спал.

Маялись старики на лавочках у Джума-мечети, под древними чинарами, которым, говорят, по тысяче лет. Ворочались дети. Выли, подняв морды к небу, собаки — тихо, недоуменно, будто спрашивали друг у друга: ну и где, скажите на милость, ночь?

Амина спустила ноги с кровати. Камень пола был еще теплый.

«Пойду посмотрю», — решила она. И сама себе удивилась — обычно ночью ей было боязно даже до кухни дойти. А тут ничего. Только любопытство свербело под ребрами, как заноза.

Она выскользнула во двор, прошмыгнула под аркой — кошка под аркой приоткрыла один глаз, посмотрела вслед и отвернулась, мол, иди-иди, не мое дело, — и побежала вверх. В Дербенте ведь все просто: если не знаешь, куда идти, иди вверх. Рано или поздно упрешься в крепость. Все дороги старого города ведут к Нарын-кале, как нитки к узлу.

Улочки карабкались в гору, цеплялись за склон. Фонари горели вполнакала — берегли свет, что ли. Пахло жасмином из чьего-то двора и жареным луком — кто-то, не выдержав бессонницы, затеял ужин в середине ночи. Где-то капала вода из крана. Кап. Кап. Как часы, которые забыли завести.

У самых крепостных ворот — тех, больших, окованных, что помнят и персов, и арабов, и всех на свете, — Амина остановилась.

Ворота были открыты.

И в этом-то все и дело.

Создавалось впечатление... да нет. Просто было ясно, как дважды два: если ворота распахнуты, свет и утекает. Ему незачем уходить. Вот он и стоит над городом, как гость, которого забыли проводить.

А рядом с воротами, на теплом камне, сидела кошка.

Большая, трехцветная — рыжее, черное, белое вперемешку, будто ее складывали из лоскутов и торопились. Хвост обернут вокруг лап. Глаза — два ночных окна, в которых горит абрикосовое небо.

— Наконец-то, — сказала кошка. — Я уж думала, никто не придет.

Амина села. Прямо так, на корточки, на древние плиты. Говорящей кошке почему-то совсем не удивилась — ночью ведь все можно, ночью грань тонка, как луковая шелуха.

— Ты кто?

— Наргиз, — кошка зевнула, показав розовый язык. — Сторож. Вот уже триста лет затворяю на ночь эти ворота. Как закат — так и закрываю. Легонько толкну лапой, они и сходятся. А город спит.

— А сегодня?

— А сегодня не выходит. — Наргиз прижала уши. — Толкаю — не идут. Потому что в створ закатило луч. Последний. Самый упрямый. Застрял между половинками, и пока он там — ворота не сомкнуть. А пока ворота открыты — ночи нет. А пока ночи нет — никто не спит. Понимаешь арифметику?

Амина кивнула. Арифметику она понимала.

— Так вытащи его.

— Лапами-то? — Наргиз фыркнула. — Луч, девочка, не мышь. Его руками не возьмешь. Он прячется. Укатился уже куда-то в город — я видела, как мелькнул за угол. Рыжий такой, юркий. А у меня лапы коротки да годы долги, по всем магалам за ним не угнаться. Мне ворота стеречь. Вот если бы кто молодой да легкий сбегал...

И кошка посмотрела на Амину. Долго. Внимательно.

— Я, что ли?

— А кто ж еще не спит и сам сюда пришел?

За это не поспоришь.

— А как я его узнаю?

— По теплу, — сказала Наргиз. — Там, где прячется закатный луч, камень горячее обычного. И тихонько светится — изнутри, будто уголек под золой. Иди вниз, к морю. Луч всегда тянет к воде — обратно, к солнцу, что ушло за край. Торопись. Если до крика петухов не вернешь — застрянет навсегда, и будет наш Дербент жить в вечных сумерках. Ни дня, ни ночи. А это, скажу тебе, тоска смертная.

И Амина побежала вниз.

Темнота — та, что была, — расступалась перед ней и смыкалась за спиной. Она бежала переулками, которых днем боялась, и ничего. Ноги сами знали дорогу. Вниз, вниз, туда, где за домами угадывался Каспий — огромный, черный, с дорожкой того самого застрявшего света посередине.

У фонтана на перекрестке — горячо. Амина приложила ладонь к камню борта. Теплый. Теплее, чем надо бы. Но луч уже удрал — только мокрый след на плите, будто кто-то проволок за собой кусок заката.

У порога старой лавки медника — опять тепло. И дальше. И снова.

Луч водил ее по всему нижнему городу. Будто играл. Будто ему тоже было одиноко и не хотелось в темноту — а хотелось, чтоб кто-нибудь за ним побегал, как бегают за котенком с бумажкой на нитке.

И Амина поняла: его не поймать силой. Его можно только позвать.

Она остановилась посреди спящей — почти спящей — улицы. Отдышалась. И сказала — тихо, как говорят с тем, кто боится:

— Эй. Я знаю, тебе страшно. Солнце ушло, а ты остался. Один. В чужой темноте.

Молчание. Где-то вздохнуло море.

— Но ты не потеряешься, честное слово. Ночь — она же не конец. Это просто комната, где все спят. А утром солнце придет за тобой. Оно всегда приходит. Просто подожди немножко. В темноте.

И тогда из щели в кладке — из теплой, нагретой за день стены какого-то дома на спуске к морю — выкатился он.

Маленький. Рыжий. Теплый, как котенок, как хлеб из тандыра, как бабушкина ладонь. Он дрожал. Он и правда боялся.

Амина раскрыла ладони, и луч сам прыгнул в них — свернулся клубочком, замер, засветился ровно и спокойно.

— Пойдем, — сказала она. — Я тебя положу спать.

Вверх идти было тяжелее. Но луч грел ладони, и ноги будто сами несли. У ворот ждала Наргиз — сидела неподвижно, только кончик хвоста подрагивал.

— Нашла, — выдохнула Амина.

— Вижу. Клади в створ. Да не бойся — он теперь смирный.

Амина поднесла ладони к щели между половинками ворот. Луч перетек из рук в теплый камень — тихо, без искры, как вода уходит в песок. Напоследок лизнул ей пальцы — щекотно, тепло — и погас.

Наргиз поднялась. Потянулась — вся, от усов до хвоста. И легонько толкнула ворота лапой.

Они сошлись. Мягко. С глубоким, сытым вздохом, какой бывает у очень старых и очень усталых вещей, когда им наконец можно отдохнуть.

И абрикосовое небо над Дербентом погасло.

Сразу стало темно — по-настоящему, бархатно, звездно. Над крепостью высыпали звезды — крупные, южные, будто кто рассыпал по черному блюду соль. Выкатилась луна, круглая, желтая, точь-в-точь ломоть дыни. Собаки замолчали. Старики на лавочках у Джума-мечети закемарили прямо под чинарами. Погас свет в окне у того, кто жарил лук.

Город уснул. Весь. Разом. Как по команде.

— Вот теперь порядок, — сказала Наргиз. — Спасибо, девочка. Триста лет я одна эти ворота стерегу, и ни разу никто не помог. Ступай домой. Да поспи уже наконец — на тебя смотреть и то зевается.

— А ты?

— А я посижу. Я ночная. Моя работа — чтоб вы спали спокойно.

Амина спустилась к своему магалу. Под аркой все так же сидела кошка — обычная, двор своя — и Амина, проходя, тихонько сказала ей: «И тебе спасибо». На всякий случай. Кошка не ответила — но проводила долгим, понимающим взглядом.

Дома было тихо и тепло. Бабушка больше не бормотала. Дед не храпел. Амина легла, натянула одеяло до носа — и почувствовала, как в самых кончиках пальцев еще тлеет крошечное тепло. Там, где ее лизнул на прощание последний луч.

Утром, конечно, все будет как всегда. Лепешки, море, пыль, инжир. И никто не поверит про говорящую кошку у ворот крепости.

Но Амина-то знает.

И каждый вечер теперь, засыпая, она представляет, как там, наверху, на теплом древнем камне сидит трехцветная Наргиз. Ждет заката. Ловит упрямый луч. И тихонько затворяет лапой ворота — чтобы ночь вошла в город, а город уснул.

Спи и ты.

Ключ от чужой двери

Ключ от чужой двери

Ключи у Милонеги выходили не к тем дверям.

Выпилит честно, по мерке, зуб к зубу с замком — а вставит в скважину, повернет, и щелкает не тут. Щелкает где-то. За две стены, этажом выше, в чулане, куда она и ногой не ступала. Замок перед ней стоит запертый, глухой, а по крепости в этот самый миг сама собой отходит какая-нибудь дверь — и хлопает.

В Затворной академии это звалось не даром. Это звалось браком, и за брак ставили «неуд».

Крепость Семи Затворов висела на голой скале над Волчьим провалом, где ветер гулял в бойницах на семь ладов и к ночи начинал подвывать. Семь ярусов. Семь главных замков. Семь связок на поясе у коменданта, и он гремел ими при ходьбе так, что его слышали за поворот раньше, чем видели. Крепость строили затем, чтобы запирать. А вот что запирать — про то устав молчал. Молчание же в уставе, всякий затворник знает, — самая громкая строка.

Учили здесь делу тихому и терпеливому. Замочное черчение. Теория затворов. Слуховое — когда замок надо не взломать, а выслушать: приложи ухо, крути отмычку, лови, как внутри пересыпаются штифты, будто мелкий град по жести. Хорошие ключари работали вслепую, по одному звуку. Милонега слышала замки лучше всех на потоке. Беда была в том, что отпиралось от ее ключей совсем не то, что под рукой.

Фамильяр ей достался под стать. Хорек. Юркий, наглый, цвета старого воска, по кличке Щеколда. Другим на посвящении выходили совы-ключницы, вороны, что носят на шее связку, важные коты. А к Милонеге из темноты вылез этот — вытянулся столбиком, обнюхал воздух и первым делом стащил у коменданта запасной ключ от кладовой. Ключ потом искали три дня. Щеколда смотрел невинно.

Жила Милонега в угловой келье с Радой — девчонкой спокойной, как хорошо смазанная петля. Рада пилила ключи ровные, покорные, свой замок — и только свой. «Ты не туда слушаешь, — говорила она Милонеге без зла. — Слушаешь не замок, а что за ним». И была, в общем, права.

Соперница — Злата. Первый ключ потока. Злата отпирала с одного оборота, чисто, и смотрела на Милонегин брак с той снисходительной жалостью, от которой хочется запереться изнутри и не отвечать на стук.

А главный зачет первого курса назывался просто: Ключевой.

Дают тебе глухой замок — незнакомый, с заклепанной скважиной, чтоб не подсмотреть нутро. Дают заготовку, напильник и ночь. К утру изволь подать ключ, который его отопрет. Отпер — остаешься. Не отпер — спускайся со скалы, а обратной дороги наверх нет.

— И запомните, — комендант гремел связкой, расхаживая. — Ключ ищет свой замок. Хороший ключарь — тот, чей ключ не ошибается дверью.

Милонега слушала и думала про Тринадцатую.

Про нее в крепости знали шепотом. Затворов — семь, замков главных — семь, а дверей, если считать все, — не счесть. И среди них одна. В самом низу, под седьмым ярусом, в тупике, куда лестница ведет и упирается. Дверь без скважины. Гладкое железо, ни щели, ни петли наружу — будто ее не заперли, а вырастили закрытой. Ключа к ней не резали ни разу: не к чему резать. Сто лет назад, говорили, первая затворница этой крепости что-то за той дверью закрыла — и закрыла так, чтобы не открыл никто, даже она сама. Потому и скважину убрала. Нет скважины — нет ключа. Нет ключа — нет беды.

Имени первой затворницы в списках не осталось. Одна строка, вымаранная до дыры.

Готовилась Милонега честно. Трое суток пилила. Замок ей достался подлый — тугой, с двойной бородкой, — но слышала она его насквозь, каждый штифт. Красивый вышел ключ, чего уж.

Ждан нашел ее перед самым зачетом.

Ждан сидел в архиве ключей — в нижней каморке, где на стенах висели тысячи старых ключей, и каждый подписан, и каждый к давно сгнившей двери. Ждан их слушал. Такая у него была работа и, кажется, вся жизнь: снять ключ с гвоздя, подержать у щеки, вернуть. Его не замечали — кто смотрит на того, кто сторожит мертвые ключи? Милонега смотрела. У него были осторожные пальцы и привычка молчать так, будто молчание он тоже слушает.

— Ты режешь ключ под замок, — сказал он. — А надо под звук. Твой ключ отпирает не то, что видит рука. То, что слышишь ты. — Он вложил ей в ладонь напильник — старый, с костяной ручкой, теплый, будто только из чьих-то рук. — Слушай, когда будешь пилить. И не удивляйся, куда щелкнет.

Ночь зачета пахла железом и остывающим камнем.

Милонега сидела над глухим замком и пилила — не глазами, ушами. Старый напильник шел мягко. И чем дольше она слушала, тем яснее понимала: это не ее замок звучит. Звук шел снизу. Из тупика под седьмым ярусом. Низкий, ровный гул — так гудит очень большой штифт, который сто лет никто не трогал.

Она пилила под этот гул. Не могла иначе — рука сама.

К рассвету ключ был готов. И был он совсем не похож на тот, что нужен для зачета: длинный, странный, с бородкой, какой не бывает.

Милонега спустилась в тупик.

Тринадцатая дверь гудела. Скважины не было — а ключ в руке тянул, как собака с поводка. И тогда она сделала глупость, за которую собирают узелок: приложила ключ к гладкому железу. Просто приложила, без скважины.

Железо вздохнуло.

И по всей глади, от края до края, прорезалась скважина — будто дверь сто лет ждала именно этот звук, именно эту бородку. Ключ вошел сам. Повернулся.

За дверью не было комнаты.

За дверью был день. Солнечный, ветреный день на пустой еще скале, где только-только размечали первый фундамент. И женщина со связкой на поясе — молодая, с упрямым подбородком — обернулась на звук открывшейся двери, которую она еще даже не построила.

— Рано, — сказала она Милонеге через сто лет. — Я заперла здесь не чудище, девочка. Я заперла день, когда можно было не строить крепость. Чтоб никто не отпер и не передумал. — Она посмотрела на ключ в руке Милонеги, на костяную ручку напильника. — А он, стало быть, сохранил. Упрямец.

Дверь затворилась сама. Скважина заросла.

Зачет Милонеге зачли — глухой экзаменационный замок к утру оказался открыт, хоть она к нему и не притронулась: щелкнуло, как всегда, не там, где надо. Комендант смотрел на нее долго и связкой на этот раз не гремел.

А Милонега вернулась в архив.

Ждана там не было. На его гвозде висел один ключ, которого раньше не висело, — длинный, странный, с бородкой, какой не бывает. Подписанный выцветшими чернилами: «к той, что передумает».

И Милонега поняла, чьи руки грели костяной напильник. И кем Ждан приходился женщине со скалы — той, чье имя вымарано до дыры.

Оставался только один вопрос. Маленький.

Если первую дверь она отперла на звук чужого ключа — то сколько еще в крепости дверей, которые ждут не замка, а того, кто наконец расслышит?

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Зажигалка, или Как я на всю контору огонь держал

Зажигалка, или Как я на всю контору огонь держал

Огневым человеком я, братцы мои, отродясь не был. Другой как закурит — от него прикуривай хоть весь трамвай, спички у него в каждом кармане, сорит ими, как богач медью. А я нет. Я и курил-то больше для виду, чтоб руки занять да вид иметь задумчивый. Папироса потухнет на половине — я и не замечу.

И жил бы я этим потухшим человеком до самой пенсии. Да подвернулся случай.

В комиссионном на углу Садовой лежала она. Зажигалка. Никелированная, с крышечкой, и колесико — чирк, и огонь. Три рубля двадцать. Барышня за прилавком говорит: заграничная, бензиновая, кремня на год. Я постоял, подышал на стекло. И купил.

Сам не знаю зачем. То есть знаю. Чтоб чиркнуть.

Наутро прихожу в контору — и будто другой человек сел за стол. Достаю, значит, папиросу, достаю ее, крышечку откидываю большим пальцем, не спеша, с чувством — чирк. Огонек ровненький, синий у корешка. Закурил. А сам в бумаги гляжу, вроде мне все равно.

Первым подошел курьер Коля. Молодой, глаза круглые.

— Это что ж, — говорит, — само?

— Само, Коля, само, — отвечаю. — Техника.

И дал ему прикурить. Он прикурил, ушел — и через пять минут об этой моей зажигалке знала вся контора, от бухгалтерии до машинного бюро. К обеду у меня на столе образовалась, можно сказать, очередь. Подходит человек с папиросой в зубах, кланяется — я ему чирк. Как барин подает нищему, только огнем.

Оно, братцы, лестно. Что греха таить — лестно. Я за ту неделю больше людей повидал, чем за восемь лет службы. Со мной здоровались незнакомые. Один из планового, солидный, в пенсне, подошел и руку пожал — просто так, за уважение к огню.

А дальше пошло хуже.

Бензин, оказывается, не казенный. Кремешки — тоже за свой счет. Налил раз, другой — а она, проклятая, жрет этот бензин, как лошадь овес, потому что чиркают-то не я один, чиркает вся контора. Коля наловчился сам брать ее со стола, когда меня нет. Из машинного бюро повадилась барышня Люсенька — ей прикурить не надо, ей просто поглядеть на огонек, для настроения. Я считать стал. Выходило, что на этом бензине да кремнях я за месяц спустил рубля четыре. На спичках бы за год столько не нажег. Коробок — копейка, а тут этакий костер.

Но отступать было поздно. Огневой человек не может вдруг сделаться спичечным. Это, братцы, падение.

А в конторе у нас служил один. Пряников. Тихий, незаметный, как промокашка. Сидел в углу, щелкал счетами и курил свою махорку от простого коробка. Коробок у него был вечный — чиркнет, прикурит, спрячет. Над ним посмеивались. Что, дескать, за человек, когда рядом цельная техника горит.

И вот приезжает ревизия.

То есть не ревизия, а сам Аристарх Петрович из главка — шишка, каких мы в глаза не видали. Пальто с бобровым воротником, шляпа. Вошел, оглядел нас всех, прошелся. И достает, значит, папиросу. Хорошую, с золотым ободком. И стоит.

У меня внутри что-то дернулось, как рыба на крючке. Мой час! Я вскочил, выхватил зажигалку, откинул крышечку — чирк.

Ничего.

Чирк. Чирк-чирк. Колесико крутится, искра скачет — а огня нет. Бензин, значит, за ту неделю весь выпили. А я, дурак, не долил. Стою над самим Аристархом Петровичем, кручу это колесико, палец уж содрал до мозоли, и чувствую — потею. Весь, с головы до каблуков.

А он стоит. С папиросой. Ждет.

И вся контора стоит. И тишина такая, что слышно, как в углу щелкнул Пряников своим коробком. Тихо так, буднично. Подошел, поднес огонек — Аристарх Петрович прикурил, кивнул:

— Благодарю. Вот, — говорит, — скромный товарищ, а при деле. Не в игрушках счастье, а в надежности.

И фамилию его записал. В книжечку.

Пряникову через месяц вышла прибавка. Девять рублей. За надежность. А меня с тех пор в конторе так и зовут — не по имени, а Чиркалом. И зажигалку я убрал в ящик, с глаз долой.

Теперь, когда закурить надо, я встаю и иду в угол. К Пряникову. И говорю смирно:

— Огоньку не найдется?

Найдется. У него всегда найдется. Коробок — копейка.

Фэнтези 16 нояб. 17:31

Белая присяга

Белая присяга

Соль не лжет. Это первое, что слышит в Сологуби приезжий — и, пожалуй, единственное, что ему тут скажут задаром.

Город лежал на дне моря, которого больше нет. Море ушло давно, еще при прадедах, и оставило по себе белую равнину в трещинах — она звенела под каблуком, как битый горшок. Ветер гонял по ней соль, туда-сюда, без роздыху. Люди жались к краю, в домах из соленого кирпича, а воду берегли крепче, чем сундук с деньгой: колодцы здесь глубоки, и бадья идет наверх долго. Ох долго.

Посреди площади, в мазанке с одним окном, сидел писарь.

Корж.

К нему шли, когда простого слова мало. Сговорились на людях, по рукам ударили — а поутру один кобенится, другой в землю смотрит, и нет уговора, будто ветром сдуло. Другое дело — соль. Впишет Корж ваш ряд соленой тушью, прочтет над ним положенное — и все. Держит. Соль помнит лучше человека.

А кто порушит слово соленое — тому и станет солоно. Так в Сологуби говорили, и вовсе не для красоты. Клятвопреступник принимался пить. Пил, пил — и напиться не мог; вода в нем не держалась, будто сквозь песок, и человек сох изнутри, пока не вычерпает свой колодец до дна, а все одно язык как подметка. Видали таких. Один помер у самой бадьи, ткнувшись в нее лицом, и не сумел сделать последний глоток.

Оттого здесь слов на ветер не бросали. Берегли.

Корж был стар — не так, как добрые деды у печи, а сухо, бело, боязно. Кожа на руках в мелкой сетке, и в бороздках поблескивало. Соль. Она копилась в нем за каждое записанное слово: писарь берет чужую клятву на себя, по крупице, и крупицы оседают в жилах, в костях, под веками. Говорили — расковыряй Коржа, и внутри белым-бело, как в солонке.

Плакать он давно разучился. Нечем.

В то утро, когда вошла Веда, за окном мело — не снегом, солью.

Она встала в дверях: молодая, в сбитом платке, под глазами чернота. И сказала не «здравствуй», а сразу, как в прорубь головой:

— Снимите с меня присягу.

Корж отложил перо. Поднял на нее глаза — выцветшие, в красных нитках.

— Садись, — скрипнул он; голос как несмазанная дверь. — И говори сначала. Соль середины не любит.

Она села. Руки под платок спрятала, чтоб не видно было, как дрожат.

Отец ее, рассказывала, задолжал. Крепко. А как помирал — позвал Коржа и впечатал соль: дескать, долг покроет дочь. Пойдет за Гуданова сына, за Репью, и тем ряд будет закрыт. Отец думал — благо делает. Пристроит. Сам ушел спокойно, с чистой, как ему казалось, совестью.

— А я Репью в глаза видеть не могу, — сказала Веда. И тише: — У меня другой. Невод вяжет, у восточных колодцев. Мы бы...

Она не договорила. В Сологуби не договаривают, когда боятся сглазить.

— Отступлюсь — запью, — сказала она просто. — Пойду за Репью — тоже все одно что запью, только медленно, до смерти. Выходит, куда ни кинь.

Корж молчал. Долго. За окном скребла соль.

Он помнил тот ряд. Помнил руку ее отца на столе — большую, в мозолях, с обломанным ногтем. Помнил, как читал над солью, как оседала в нем очередная крупица — где-то под левым ребром, он потом полночи ее чувствовал.

— Снять можно, — проговорил наконец. — Писарь, что вписал, тот и выпьет обратно. Свое же слово. Чужую соль — назад, в себя. Всю разом.

Веда вскинулась:

— А это... вам?..

— Мне, — сказал он. И, чтоб не глядела так, добавил ворчливо: — Я и без того до весны не доскриплю. Что раньше, что позже — соль одна.

Она хотела что-то сказать — он махнул рукой.

Достал ларец. Вынул грамоту — ее отцовскую, с бурым росчерком. Поставил на стол глиняную плошку, плеснул воды из заветной фляги — той, что держал для себя, на самый конец. Вода в Сологуби дороже всего, а он лил ее не жалея.

— Читай за мной, — велел. — Не слова, нет. Просто дыши, когда я дышу. Чтоб соль знала: ты не рушишь ряд. Я его забираю.

И стал читать грамоту — задом наперед, с конца к началу, как сматывают нить. Буквы на листе будто шевельнулись. Соленая тушь начала сходить с пергамента — не стиралась, а стекала, тонкими белыми струйками, в плошку. Вода в плошке мутнела, густела, становилась рассолом.

Лист опустел.

А присяга — вот она, в плошке. Горькая. Чужая.

Корж взял плошку обеими руками. Поглядел на Веду — не ласково, он не умел ласково, — а так, будто проверял, стоило ли.

— Живи, — сказал. — И его неводчика не вини, что не он за тебя платил. Платить за живых — не грех. Грех — чтоб не жили.

И выпил.

Он пил медленно, до донца, и было слышно, как в тишине стучит его горло.

Потом поставил плошку. Ровно. Аккуратно — он все делал аккуратно, писарь.

— Разверни меня к окну, — попросил. — Туда, где море стояло. Хочу... — он запнулся, подбирая, — хочу на воду.

Веда развернула стул. За окном белела равнина — сухое дно ушедшего моря, до самого края земли.

Жажда взяла его быстро. Он не стонал. Только дышал все реже, и кожа на руках светлела, светлела, и трещинки в ней набухали белым. К полудню рука его на подлокотнике была уже не рука — горсть слежавшейся соли, хранившая форму пальцев.

Веда сидела рядом. Держала эту руку, пока та не рассыпалась.

Ветер вошел в раскрытую дверь, прошелся по мазанке, подхватил белое — и понес на равнину, туда, где когда-то плескалась вода. Рассеял. Вернул морю то немногое, что от моря и было.

Соль не лжет.

И он не солгал — ни разу. За всю долгую, сухую, честную жизнь.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Детективы 16 нояб. 17:16

За спиной у звонившего

За спиной у звонившего

Вера различала людей не по лицам — по звукам за их спиной.

Двенадцать лет на пульте скорой приучили: голос соврет, а фон не умеет. За одним звонившим лязгает трамвай на повороте у вагоноремонтного. За другим — коммуналка кашляет, чайник, соседи, радио. За третьим тикают ходики, и по тому, как они тикают, Вера иногда угадывала даже, старый дом или новостройка.

Пермь за окном диспетчерской мело так, что фонари превратились в мутные желтки. Январь. Полчетвертого. Самое глухое время смены, когда город вроде спит, а беда — нет.

Первый звонок пришел в три ноль семь.

— Девушка, тут человек лежит, в подъезде, не дышит вроде. Крупской, двенадцать.

Мужской голос. Ровный. Слишком ровный для того, кто нашел в подъезде не дышащего человека. Вера приняла, отправила бригаду — третью, других свободных не было, — и записала время.

За голосом что-то тикало. Негромко. Ходики с боем, из тех, что отбивают каждые четверть часа тоненьким дребезгом.

В три двадцать два — снова он. Или не он? Голос другой, глуше, с хрипотцой. Но:

— Скорую. Плохо с сердцем. Переулок Садовый, дом четыре.

И за спиной у хриплого — те же ходики. Тот же дребезг на четверть часа. Вера замерла с карандашом над журналом.

Два разных голоса. Два разных конца города — Крупская и Садовый не рядом, через всю Пермь. А фон один. Одна и та же комната. Одни и те же часы.

Значит, звонит один человек. Из одного места. И меняет голос.

Третья бригада отзвонилась с Крупской: пусто. Никакого тела в подъезде. Померещилось, бывает. Вера стиснула зубы. Отправила вторую — последнюю — на Садовый.

И осталась на весь город с пустым гаражом.

Вот оно. Холодок под ребрами стал льдом. Ее разводили. Кто-то выдергивал бригады фальшивыми адресами по одной — чтобы опустошить район. Освободить. От скорой помощи.

Но зачем? Чтобы где-то, на каком-то третьем адресе, никто не приехал вовремя? Или...

Вера перебрала в памяти звонки за последние три ночи. Были такие же. Пустышки. И она вспомнила — в сводках мелькало: в те самые ночи, аккурат когда бригады гоняли по ложным вызовам, в соседних дворах обчистили два киоска и квартиру. Пока единственная машина ездила за призраком, в полукилометре работали спокойно, зная: скорая не помеха, но лишние фары, лишние люди во дворе ночью им ни к чему. Он убирал с улиц не врачей. Он убирал свидетелей на колесах.

Сначала Вера грешила на Леху. Новый водитель, вечно трется у пульта, курит в форточку, все спрашивает, какие адреса да какие районы сегодня тихие. Больно любопытный. Она уже потянулась к телефону — звонить в отдел, называть Леху...

И тут телефон зазвонил сам.

— Диспетчер? — Голос третий. Молодой, вкрадчивый. — Вера Павловна, вы бы водителей-то не гоняли попусту. Застудятся.

Она не дышала. Он назвал ее по имени-отчеству. Откуда он знает ее смену, ее имя?

И за его спиной тикали ходики. Дребезг на четверть часа. А еще — Вера вслушалась, вжав трубку в ухо до боли — за ходиками был другой звук. Гулкий, редкий. Будто капля падает в жестяной таз. Кап. Пауза. Кап.

Этот звук она знала. Так капало в телефонной будке на углу, у остановки, прямо напротив станции скорой. Прохудившаяся крыша будки, вечная лужа в углу, жесть. Сколько раз Вера курила на крыльце и слушала это «кап».

Часы. Он звонил не из дома. Он притащил ходики — маленькие, дорожные, с боем — в будку. Нарочно. Чтобы фон был одинаковый и сбивал с толку. Или... нет. Будка напротив. А ходики — ходики station's own, со стены вестибюля. Слышны через открытую дверь будки, через улицу, в метель — нет, слишком тихо.

Вера подняла глаза к окну.

Через дорогу, в снежной каше, светилась телефонная будка. И в ней стоял человек. С трубкой у уха. И смотрел — прямо на ее окно. На нее.

Вот он откуда брал одинаковый фон. Не из дома. Он стоял в двадцати метрах, у станции, под теми самыми ходиками вестибюля, что отбивали четверть часа через вечно приоткрытую дверь будки, — и слушал, как уезжают ее последние машины. Видел своими глазами. Считал.

— Вы ведь одна там, Вера Павловна, — сказал голос мягко. — Весь гараж пустой. Я сейчас зайду. С заднего. Код-то я помню.

И она вспомнила этот голос. Не Леха. Игнат. Водитель, которого турнули со станции года три назад — за недостачу, за спирт, за руки. Тихий был, услужливый. Код на задней двери с тех пор не меняли.

Будка опустела. Человек шагнул в метель и пошел через дорогу. Прямо, не торопясь.

Вера не стала кричать. Крик — это бесполезно, этому ее тоже научили двенадцать лет на пульте: толку от крика ноль, толк — от действия.

Она рванула тумблер общей частоты и вдавила тангенту рации — той, что добивала до всех машин города и до дежурного по городу разом.

— Всем бригадам, всем постам. Диспетчерская, Пушкина. Нападение на станцию. Задняя дверь. Повторяю: нападение, Пушкина, задняя дверь, немедленно всем, кто слышит.

Эфир вскипел. Отозвалась третья — та, что возвращалась порожняком с ложной Крупской, была в трех минутах. Отозвался дежурный. Отозвалась милицейская волна, которую она в панике зацепила.

А еще — она щелкнула «запись» на том допотопном магнитофоне, что писал все переговоры пульта. И голос Игната, весь, с «я сейчас зайду» и «код я помню», лег на пленку. Весь, от первого до последнего слова.

Задняя дверь дернулась. Раз. Другой.

Потом с улицы — свет фар, сразу много, и сирена, короткая, злая. Третья бригада влетела во двор, за ней — желтый милицейский «бобик», который как раз болтался по соседней улице на той самой волне.

Игната взяли у задней двери. Он даже не бежал. Стоял в снегу, в мокром пальто, и смотрел на окно диспетчерской — туда, где за стеклом его слушала женщина, которая двенадцать лет училась слышать то, что за спиной.

Потом, когда все разложили по полкам, вышло ровно так, как она и собрала ночью: ложные вызовы по одной машине, чтобы освободить двор для подельников, две ночи подряд — и третья, последняя, когда он решил, что мешает ему уже не скорая, а диспетчер. Та, что считает минуты и слышит ходики через улицу.

Вера доработала смену до утра. Чай остыл давно. Впрочем, он и горячим был дрянной — станционный, из мятого чайника.

За окном светало. Метель улеглась. Ходики в вестибюле отбили семь.

Вера их наконец услышала по-настоящему — и впервые за ночь выдохнула.

Показания, или Как я родному водоканалу тридцать лет цифры носил

Показания, или Как я родному водоканалу тридцать лет цифры носил

Сознательным человеком я, братцы мои, слыл всю жизнь. Не то чтоб геройство какое — геройство мне не по росту, да и годы не те. А вот в малом, в аккуратном — тут я был первый.

И была у меня одна радость. Тихая, законная, казенной бумаге угодная. Счетчик воды.

Каждый месяц, двадцать четвертого числа — не двадцать третьего, не двадцать пятого, а именно двадцать четвертого, потому что порядок есть порядок, — я лез под мойку. Фонариком себе посвечу, коленом в трубу упрусь, стеклышко протру специальной тряпочкой (отдельная тряпочка, братцы, для счетчика только, не для посуды) — и списываю. В книжечку. Тридцать лет одна книжечка, в коленкоре, уголки обтрепались, а я ее берегу пуще паспорта.

Холодная — столько-то. Горячая — столько-то.

А после нес их, цифры эти, родному водоканалу. Сперва по телефону диктовал, потом через приложение «Мой Дом» заколачивал, пальцем, не торопясь. И было мне от того спокойно и даже как-то горделиво. Будто я не на пенсии сижу, а состою. При деле. При государстве.

И вот в сентябре все и кончилось.

Приходит, значит, слесарь. Молодой, в наушниках, один наушник вынул — и то из вежливости, видать, его так учили. «Вам, — говорит, — дедушка, умный счетчик ставим. Бесплатно. По программе». Привинтил коробочку, синяя лампочка на ней мигает, и говорит: все, мол, теперь прибор сам показания передает. По воздуху. Вам, говорит, и под мойку лазить не надо.

Ушел. А я сел на табурет и сижу.

Пусто.

Это ж как понимать, братцы? Тридцать лет я, можно сказать, воду в этом доме стерег. А теперь коробочка синяя мигает — и я ей, выходит, без надобности. Сижу я при своей книжечке в коленкоре, как при покойнике.

Ну нет. Так я это дело не оставил.

Двадцать четвертого — полез. По привычке, по совести. Списал. Открываю «Мой Дом», вбиваю. А оно мне красным: «Показания передаются автоматически. Ручной ввод не требуется». Не требуется! Я, значит, не требуюсь. Я вбил еще раз, с нажимом. Оно опять — красным. Я третий раз. Телефон аж задумался от такого упорства.

Тут бы другому и смириться. А я не таковский.

Стал я водоканалу звонить. Девушка, Анжела по бейджику — то есть бейджика я не вижу, по телефону же, но голос у нее был строго бейджиковый, — объясняет мне ласково, как малому: «Прибор умный, он сам, вам беспокоиться не о чем». А я ей: «Барышня, а ну как ваш прибор соврет? Железка — она железка и есть. А я тридцать лет не ошибся ни разу». Она помолчала. «Записываю ваше обращение», — говорит. И повесила.

И пошла у нас с коробочкой холодная война. Она по воздуху свое мигает, а я в книжечку свое пишу. Параллельно. Два, так сказать, учета в одной квартире — казенный и мой, настоящий.

А в ноябре грянуло.

Приходят всему дому квитанции — и у людей глаза на лоб. У Семеновны с третьего — восемь тыщ за воду. У Петровых — одиннадцать. Будто они не в двушке живут, а при них, извините, фонтан работает круглосуточно. Домовой чат вскипел, как чайник: «Грабеж! Произвол! Куда смотрит!..» Оказалось — сбой. Умная система на весь дом цифры передала какие-то свои, фантазийные, будто мы тут все по два бассейна выпили.

И приходит в чат человек из управляющей, и пишет: граждане, для перерасчета нужны ваши фактические показания за три месяца. У кого сохранились.

Тишина.

У кого они сохранятся, братцы, когда всем сказали — не требуется? Все на коробочку понадеялись, а коробочка их и подвела.

У всех — тишина. А у меня — книжечка. В коленкоре. С двадцать четвертыми числами.

Я сфотографировал страничку и выложил в чат. Молча. С достоинством.

Что тут началось! «Иван Кузьмич — спаситель!», «Иван Кузьмич, вы наш герой!», сердечки, ладошки, Семеновна прислала целый букет из цветочков этих, которые на кнопках. Председатель наш, Валерий Аркадьевич, позвонил лично и голосом, каким с начальством говорят, попросил «данные по дому». А данные-то — вот они, у меня, в коленкоре.

Месяц я ходил по двору именинником. Кланялись.

А потом, братцы, вышло вот что. Раз у меня одного в доме записи — значит, мне их и вести. Теперь ко мне ходят. Со всего подъезда. Двадцать четвертого числа у моей двери стоит очередь — кто с бумажкой, кто цифру на ладони написал. И я их, голубчиков, в книжечку. Всех. Холодная, горячая, холодная, горячая.

Сижу под чужими мойками. Со своей тряпочкой.

Слесаря-то умного я победил. А он, бессовестный, стоит себе на стенке, синей лампочкой мигает — и в ус не дует.

Назад в СССР 16 нояб. 17:06

Радиограмма под утро

Радиограмма под утро

Тело было не мое. Это я понял раньше, чем разлепил глаза.

Плечи шире моих, ладони — наждак, под ногтями въевшаяся чернота, которую не отмыть. Я посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене над умывальником: чужое лицо, скуластое, с трехдневной щетиной, лет под тридцать. А внутри — я. Со всей своей памятью, со своими сорока двумя годами, с квартирой, которой здесь еще нет, и с интернетом, которого здесь не будет никогда.

Станция. Низкий дом, обшитый вагонкой, две печки, антенны на растяжках. Весна — но не та, что в календаре, а настоящая, северная, когда снег оседает серыми пластами и под ним хлюпает. Апрель, кажется. Семьдесят девятый — я вычислил по отрывному календарю и по этикетке на банке сгущенки.

Нас четверо.

Радист Гена — молодой, веснушчатый, вечно в наушниках, с пальцами, которые сами выстукивают ритм по столу. Механик Савелий — тот самый Савелий, в чьем теле я, видимо, и не я, а... да черт его разберет, не буду об этом думать, иначе свихнусь. Начальник станции — Пал Егорыч, сухой, прямой, с седым ежиком. И повар-он-же-метеонаблюдатель, которого все звали Доктором, хотя никаким доктором он не был.

Мы сидели на краю земли. Снабжение — самолетом раз в несколько недель, когда погода даст. Связь — морзянка да хриплый эфир. И тишина такая, что слышно, как потрескивает печка и как Гена дышит.

В то утро Гена принял радиограмму.

Он записал ее карандашом на бланке, медленно, буква за буквой. Потом перечитал. Потом снял наушники — а он их почти не снимал. И протянул бланк Пал Егорычу.

Начальник прочел. Про себя. Лицо у него стало цвета вчерашней каши. Он сложил бланк текстом вниз и положил на край стола, под жестяную кружку, будто придавил, чтоб не улетел.

— Савелий, глянь дизель, — сказал он ровным голосом. — Падает что-то напряжение.

Дизель был в порядке. Я это знал — в этом теле знал, руками помнил. Напряжение не падало. Пал Егорыч просто не хотел говорить.

Целый день бланк лежал под кружкой.

Мы обедали — молча. Гена не стучал пальцами. Доктор пережарил кашу и не извинился, что на него не похоже. Никто не тянулся к бланку. Все знали: там что-то про кого-то из нас. С большой земли. Такие радиограммы приходят только с одной вестью, и ее не хотят произносить вслух, потому что произнесенное — становится правдой.

К вечеру я не выдержал.

Не потому что смелый. А потому что я — чужой здесь. Для них бланк — это, может, про отца, про жену, про ребенка. Для меня — просто бумага. И эта моя отстраненность вдруг показалась не бедой, а инструментом.

— Пал Егорыч, — сказал я. — Дай сюда.

Он вскинул глаза. Остальные замерли.

— Не твое, Савелий.

— А чье? Оно весь день на нас давит, как плита. Мы четверо тут в одной коробке до следующего борта. Если там беда — ее надо делить, а не прятать под кружкой. Я прочитаю. Мне... — я запнулся, — мне проще. Поверь.

Странно это звучало из рта механика Савелия. Но что-то в моем голосе — может, усталость человека, который видел много похорон в другой жизни, — заставило начальника отвести руку.

Я взял бланк. Развернул.

Радиограмма была Гене. «Поздравляем рождением дочери тчк мать здорова тчк назвали Ольгой тчк жди писем».

Я прочитал вслух. Медленно. Громко.

И в комнате будто лопнуло стекло, за которым мы все сидели и задыхались. Гена сначала не понял. Потом понял. Потом закрыл лицо наждачными ладонями, и плечи у него затряслись — не от горя, от обратного, от такого счастья, которое больнее любого горя.

Пал Егорыч выдохнул так, будто держал этот воздух целый день.

— Я думал... — начал он и не договорил. — Почерк у тебя, Гена, корявый, когда принимаешь. Я прочел «мать» и дальше поплыло. Решил — беда. Струсил, старый дурак. Побоялся вслух.

Вот оно как. Начальник прочел половину, домыслил худшее — и целый день мы хоронили то, чего не было. Потому что радость с края земли и беда с края земли приходят на одинаковых бланках, одинаковой морзянкой, и в тишине между бортами мы всегда ждем беды.

Доктор полез в заначку — там был спирт, конечно, где ж его нет. Разлили по кружкам, по чуть-чуть. За Ольгу. За то, что родилась. За то, что мы четверо дожили до оттепели.

Гена все стучал пальцами по столу — но теперь это был не нервный ритм, а что-то вроде колыбельной. Выстукивал морзянкой, наверное, имя. Оль-га. Точка-тире.

Ночью я вышел на крыльцо. Снег под ногами проседал в кашу, пахло талой водой и далеким, еще невидимым теплом. Над головой висели звезды — чистые, без городской засветки, каких я в своем веке уже и не вижу.

Я думал: завтра, может, проснусь дома. В своем теле, в своем времени, где любая весть долетает за секунду и оттого ничего не весит. Где не надо целый день бояться бумажки, потому что правду узнаешь мгновенно и так же мгновенно забываешь.

И не знал — хочу ли я туда. Потому что здесь, на краю земли, весть о чужой дочери только что собрала четырех чужих людей в одну семью на одну ночь. А у меня дома такого не случалось давно.

Фантастика 16 нояб. 16:46

Поправка на ветер

Поправка на ветер

Радость обещали на завтра. К восемнадцати ноль-ноль. Вероятность — девяносто четыре процента.

Лида перечитала трижды. Свернула «Барометр», открыла заново — вдруг подтянется что поновее. Не подтянулось. Тот же желтый кружок, бодрый, как значок на детском зонтике, и подпись ровными буквами: «Преобладающая эмоция — радость».

Будто синоптик наобещал солнца над городом, где вторую неделю сеет с неба одна и та же мелкая дрянь.

Она усмехнулась.

За стеклом диспетчерской темнел двор таксопарка: лужи под фонарем, три машины с шашечками, промокший бордюр и Генка-сменщик, который докуривал под козырьком, пряча огонек в рукав. Половина второго ночи. Самое глухое время — заказы спят, рация шипит вхолостую, чайник остыл еще к полуночи, и Лида его не грела, потому что лень.

Диспетчером она отработала двадцать два года. Сначала был настоящий пульт, бумажные карточки, живой голос в трубке — «девушка, а машинку к шестому подъезду». Потом все утащило в приложение. Теперь она больше смотрела в монитор, чем слушала людей. И это, если по-честному, было хуже.

«Барометр» поставили всем года три как. Бесплатно — то есть за данные, но кто ж это читал мелким шрифтом. Часы на руке, телефон в кармане. Пульс, сон, как ты дышишь во сне, как давишь пальцем на экран, когда злишься. Машина жевала все это и к ночи выкатывала прогноз на завтра. Не погоду за окном — погоду внутри. Какое чувство будет над тобой главным.

Сначала смеялись. Потом привыкли. Потом — вот это самое страшное — стали планировать.

Сан Саныч, начальник, не назначал серьезных разговоров на свои «красные» дни, дни с прогнозом «раздражение». Девчонки из бухгалтерии двигали свидания на «желтые». Генка в «тревогу» вообще из дома не выходил — сидел, гонял сериалы, пережидал себя, как непогоду. Удобно же. Знаешь заранее — соломки подстелил.

А тут — радость. У нее. У Лиды.

И это было обидно до смешного. Потому что радоваться было не с чего, и она знала это так же твердо, как знала расписание маршруток под окном.

Дочь — в другом городе, звонит по праздникам и когда деньги нужны. Муж десять лет как ушел к другой, а пять лет как помер — и Лида до сих пор не разобралась, по которому из двух этих событий ей, собственно, горевать. Сестра... про сестру не надо. Шесть лет не надо.

Короче. Девяносто четыре процента на пустом месте.

— Глюк, — сказала она вслух. Рация согласно зашипела.

Утром она сдала смену, доехала на дребезжащей маршрутке до своей девятиэтажки, упала спать. Снилась всякая ерунда — очереди, потерянные ключи. Проснулась к обеду с одной прилипшей мыслью, назойливой, как муха об стекло.

Машина соврет.

Вот прям не могла она это так оставить. За двадцать два года у пульта в ней отложилось простое правило: если система обещает рейс, а машины нет — врет система. Проверяется элементарно. И радость проверяется. Радость же не берется из воздуха — ее кто-то приносит. Из людей. А людей-то и нет.

Лида легла на диван и стала перебирать в уме, кто теоретически мог бы ее сегодня обрадовать. Список вышел короткий и весь какой-то дырявый. Дочь? Занята. Соседка? С ней только про счетчики. Сан Саныч? Бог с вами.

И уперлась она взглядом — мысленным — в Галю.

Сестра. Которая после маминой квартиры сказала ей такое, что до сих пор звенело. Которой Лида в ответ сказала не лучше. Шесть лет тишины, два города, один непоставленный памятник на двоих — все никак не скинутся, из принципа.

Вот оно. Галя — это гарантированно не радость. Галя — это как рукой в крапиву. Если позвонить Гале, вечер точно пройдет мимо всякого желтого кружка, и машина сядет в лужу, и Лида будет права. Назло. Из вредности.

За этим она и набрала. Честно — только за этим.

Длинные гудки. Один, два, пять. «Ну и не надо», — успела подумать с облегчением и досадой разом. И тут:

— Лид?

Голос постаревший. Осторожный. Как у человека, который давно держит телефон под рукой на всякий случай, а случай все не звонит.

— Я... — Лида вдруг забыла, зачем звонила. Дурацкий же повод надо было придумать, а она не придумала. — Я насчет памятника. Сколько там с нас вышло, ты не считала?

Пауза. В трубке — чайник свистит, где-то далеко, у Гали на кухне.

— Считала, — сказала сестра. — Давно посчитала. Я тебе и написать хотела, да все... Лид, а я ведь в твоем районе завтра. То есть сегодня. В поликлинику к вам гоняют, своя закрылась на ремонт.

— Угу.

— Я чего... Может, зайду? На полчасика. Я тортик возьму, «Птичье молоко», ты ж любила.

И Лида, которая звонила специально чтоб поругаться и доказать машине, услышала, как сама себя говорит чужим, сдавленным голосом:

— Ну зайди.

Положила трубку. Руки тряслись — мелко, противно. Она сварила кофе, разлила мимо чашки. Прибралась, зачем-то переставила салфетки. Поглядывала на часы и на «Барометр» — желтый кружок стоял, как приклеенный, и Лида его почти ненавидела.

«Это не считается, — думала она. — Это я сама. Это я позвонила. Машина тут ни при чем».

Галя пришла в без пяти шесть. Постаревшая, в мокром плаще, с коробкой наперевес, и первые минуты обе топтались в прихожей и говорили про погоду и про ремонт в поликлинике, лишь бы не молчать. Потом сели. Потом Галя достала из сумки старую фотографию — они с мамой на даче, Лида в панамке, — и у Лиды в груди что-то дернулось и пошло, пошло, не остановить.

На часах щелкнуло ровно восемнадцать.

Телефон тихо дзынькнул. Лида скосила глаза, не поворачивая головы. «Барометр» мигнул и сменил надпись: «Прогноз подтвержден. Радость».

И вот тут до нее дошло — медленно, как доходит вода до дальней грядки.

Машина не обещала ей подарка с неба. Машина не знала ни про Галю, ни про тортик, ни про поликлинику. Она читала Лиду. Все эти недели — как Лида ворочается ночами, как держит под ребрами несказанное, как рука ее тянется к телефону и отдергивается. Машина просто увидела наперед то, что Лида от себя прятала: что она вот-вот сорвется и позвонит. Что устала молчать.

Она звонила Гале, чтобы доказать, что радости не будет. И этим самым звонком ее и сделала.

От своей погоды не убежишь. Хоть гонись за ней, хоть прячься — тропа одна.

— Ты чего ревешь-то, — сказала Галя и сама заревела. — Дура. Тортик режь.

Лида резала «Птичье молоко» тупым ножом, криво, и думала, что завтра наверняка будет «красный» день, и злость, и сто процентов. Потому что так всегда — после такого.

Но это уже завтра. А пока — восемнадцать ноль пять, и желтый кружок, и сестра на кухне.

Девяносто четыре процента. Машина даже поскромничала.

Сто ночей, или Как я на пробном матрасе сам себя не доспал

Сто ночей, или Как я на пробном матрасе сам себя не доспал

Экономным человеком я, братцы мои, слыл всю жизнь. Не скупым — скупой трясется над копейкой, синеет, в лице меняется. А я иначе. Мне чтоб и вещь была в доме, и будто бы задаром. Разница тут большая, хоть на вид и невелика.

И вот через эту самую экономию я прошлой зимой едва умом не тронулся. На одном матрасе. Ортопедическом. Девятнадцать тысяч восемьсот рублей, доставка бесплатно.

Увидал я его ночью. Ночью человек на все согласный; ночью в нем последняя осторожность спит без задних ног. Лежу, листаю телефон, жена рядом посапывает. И вдруг оно: картинка, матрас, а под матрасом буквами — «Сто ночей пробного сна. Не подойдет — вернем деньги до копеечки».

Сто ночей. Даром.

Я аж сел.

Это ж, братцы, выходит — сто ночей человек спит, нежится, а потом говорит: не подошло, забирайте. И ему все до копейки назад. Сто ночей чужого сна! Да за такие условия я и спать-то толком не буду — я их караулить буду, эти ночи.

Заказал. Пришел он через девять дней — здоровенный, в коробке, свернутый, как ковер у фокусника. Развернулся с хлопком, чуть кота не пришиб. Лег я на него — и, не скрою, хорошо. Мягко, но с характером. Спина легла, как барыня в карету.

И тут бы мне и радоваться. Да нет. Экономному человеку радость покоя не дает.

«Семеныч, — говорю соседу на площадке, — я, брат, теперь на пробе сплю. Девяносто девять ночей посплю — и верну. Деньги назад. Выходит, задаром отдохну всю зиму».

Семеныч, человек простой, позавидовал. А зависть соседа, братцы, — она слаще меда. Я прямо вырос в собственных глазах.

И завел я дневничок.

Маленький такой, в клеточку. И каждое утро ставлю палочку да пишу: «Ночь седьмая. Спал хорошо, но для возврата — скажем, что жестковато». «Ночь двадцатая. Храпел, но это не матрас, это селедка». Понимаете, в чем хитрость? Я ж его вернуть собрался. А чтоб вернуть — надо, чтоб не подошел. А как он подойдет, когда он, подлец, хороший?

И стал я сам себе портить сон.

Нарочно. Чтоб доказать — себе ли, им ли — что матрас не тот. Лягу и думаю: жестко. Ворочаюсь. А он не жесткий. Тогда я подушку уберу. А он все равно хорош. Я одеяло скомкаю, лягу поперек — назло. Встаю разбитый, серый, под глазами мешки, как у таможенника. Жена спрашивает: «Ты чего не спишь?» — «Работаю, — говорю, — над возвратом».

К девяностой ночи я был не человек. Тень. На службе дремал стоя, в метро проехал свою до самого депо. Но дневничок распух от палочек, и сердце пело: еще девять ночей — и девятнадцать тысяч восемьсот вернутся в семью. С процентами совести.

И вот оно — утро девяносто девятое.

Звоню на горячую линию. Трубку берет барышня, голос — мед с металлом.

— Виктория, оформляю возврат. Матрас, говорю, не подошел. Жестковат. У меня и записи есть.

— Минуточку… Назовите дату заказа.

Назвал.

Тишина. Потом Виктория этак ласково:

— А возврат, видите ли, считается не со дня сна, а со дня оплаты. Сто ночей у вас истекли… позавчера.

В груди у меня что-то оборвалось и покатилось вниз, как ведро в колодец. Девять дней! Те самые девять дней, что он в коробке ко мне ехал! Их-то, выходит, тоже посчитали. Я спал девяносто девять, а им — сто восемь. Опоздал. На целую коробку опоздал, на дорогу его опоздал.

— Так что же мне теперь? — шепчу.

— А ничего, — говорит Виктория, и слышно, что улыбается. — Оставляйте себе. Матрас-то хороший. Вы, главное, высыпайтесь.

Высыпайтесь.

Я, братцы, в ту ночь лег — и первый раз за три месяца уснул, как убитый. Без дневничка. Без палочек. Потому что бороться стало не за что: проиграл начисто.

И ведь что обидно. Матрас — чудо. Я теперь на нем сплю, как младенец, и спина не ноет, и сны цветные. Девятнадцать тысяч восемьсот, оказалось, уплочены не зря.

Только Семенычу я больше про возврат не поминаю. А он нет-нет да спросит на площадке — ехидно так:

— Ну что, вернул задаром-то?

— Вернул, — говорю. — Себе. Здоровье вернул. По девятнадцать восемьсот за штуку.

И иду спать. Караулить больше нечего.

Попаданцы 16 нояб. 16:31

Падеж, или Как я выходил чужого Ходуна

Падеж, или Как я выходил чужого Ходуна

Ветеринар в деревне — не доктор. Ветеринар — это либо приговор, либо помилование, кому как повезет. И запах. От тебя всегда несет йодом, навозом и чьим-то тихим отчаянием, и отмыть это нельзя никаким мылом. Генка Сурков привык.

Двенадцать лет на «Урале» с коляской — по Утятскому и трем деревням в округе, Курганская область, край света и еще чуть-чуть. В коляске — ящик: шприцы, троакар, веревки для отела, бутыль спирта (для дезинфекции, ага, конечно). Весна. Распутица. Половина района звонит одновременно, потому что скотина, зараза такая, рожает и дохнет исключительно по ночам и в дождь.

В ту ночь позвонила Петровна.

— Ген, миленький, отходит она у меня, отходит, Зорюшка!

Пока доехал — промок насквозь. Дорога была не дорога, а кисель. Корова лежала в хлеву на боку, бока ходили, как кузнечные мехи. Теленок шел неправильно: ноги есть, а голова завернута набок. Обычное дело. Генка стянул куртку, намылил руку по самое плечо.

— Держи фонарь ровно, Петровна. И не реви над ухом, без тебя тошно.

Он полез. По локоть, по плечо — в тесное, горячее, живое, нащупывая пальцами скользкую морду, чтобы развернуть ее, как надо. Зорька дернулась всем телом. Нога поехала в навозной жиже, под сапогом что-то хрустнуло, и Генка со всего маху приложился виском о дощатый край кормушки.

Темнота.

Очнулся он от того, что рука была по плечо в чем-то теплом и живом. «Ну слава богу, — успел подумать, — не вырубился совсем, сейчас доделаю, разверну башку этому дурню». Открыл глаза.

Рука уходила в рану.

Не в корову. В стену. Красная, в толстых канатах мышц стена уходила вверх, и вверх, и еще вверх — туда, где терялась в розоватом предрассветном небе. На него смотрели. Много людей, смуглых, в вываренных кожах и бараньем меху, с косами и без, смотрели так, будто он возник из воздуха. Что, в общем-то, похоже на правду.

Под ногами была не земля. Под ногами, насколько хватало глаз, тянулась бугристая, поросшая жесткой травой и мхом спина. Живая. Она медленно, тяжело вздымалась и опадала — дыхание. По этой спине стояли шатры, дымились костры, бродили козы. Целое стойбище кочевало на чьей-то исполинской хребтине.

— Твою ж мать, — сказал Генка. Вышло с чувством.

Первым опомнился старик. Высокий, с седой косицей и рядами стеклянных бус, он выпростал из-за пояса кривой нож и шагнул — не к Генке, нет. К ране. К той самой, в которой торчала Генкина рука. И только тут Генка понял, что рука его — в свежем, набухающем надрезе на боку гиганта, и из надреза густо, толчками идет черная кровь.

Старик замахнулся, чтобы резать дальше.

— Стой! — Генка перехватил чужое запястье, сам не понимая, откуда взял наглость. — Ты что творишь, дед? Ты ж его обескровишь!

Старик зашипел что-то на своем. Генка не понял ни слова — а понял все. Эту позу знал. Так стоит над издыхающей коровой хозяин, который уже решил «прирезать, чтоб не мучилась», а на самом деле просто не знает, что делать, и боится.

Дальше было так. Полдня криков, тыканья пальцами и одного чуть не прилетевшего ему в глаз кулака — пока нашлась девчонка, Айна, которая понимала через два слова на третье. Через нее и выяснилось.

Зверя звали Матерый. Ходун. На таких, оказывается, и держался весь этот мир: громадные травоядные горы, что бесконечно брели по степи, а на их спинах жили роды. Матерый был вожаком стада. И третий день Матерый умирал: встал, перестал есть, ревел по ночам так, что земля тряслась, а бок раздуло — Генка глянул левее и присвистнул. Бок у исполина вздулся с одной стороны горбом, тугим, как барабан.

Пастыри — вот эти, в бусах, — три дня пускали ему кровь и жгли травы. Логика железная: дурная кровь — выпустить дурную кровь. Генка такую логику видел у каждого второго деда в районе.

Он подошел к горбу. Приложил ладонь. Стукнул костяшками — звонко, как по пустой бочке. Прижался ухом. Внутри глухо, туго — ни бульканья, ничего. Газ.

— Тимпания, — сказал Генка вслух, и сам засмеялся, потому что смешно: стоишь на боку живой горы, а диагноз — как у колхозной телки, которая клевера переела. Вздутие. Рубец набит бродящей жвачкой, газ не выходит, давит на легкие и сердце. Корова от такого дохнет за часы. Эта гора протянула три дня только потому, что гора.

Кровь ей пускать — все равно что паровому котлу гайки подтягивать, пока манометр в красной зоне. Котел-то не от крови рванет.

Надо прокалывать. Выпускать газ. У коровы троакаром — толстой такой иглой с трубкой — бьешь в голодную ямку слева, и шипит. А тут? Тут не ямка, тут скала из мяса и жира в три человеческих роста толщиной. Обычной иглой не достать.

Генка оглядел стойбище. И увидел то, что искал: у кузнечного костра — длинные остроги на китов, ну или на кого они тут охотились. Полые. С желобом по древку.

Дальше он орал. Долго. Через Айну, через пальцы, через рисунки на коже прутиком. Что резать больше нельзя. Что надо вот сюда, в самую высокую точку горба, загнать полую острогу — глубоко, по самый крюк, — и держать. Пастыри слушали с такими лицами, будто им предлагали зарезать собственную бабушку.

Решил все сам Матерый. Он глухо, страшно замычал — так, что у людей подогнулись колени, — и начал заваливаться на бок. Падающая гора. Под ней — полстойбища.

— Давай! — заорал Генка и первым схватился за острогу.

Втыкали вчетвером. Генка метил, двое смуглых парней били колотушкой по тупому концу. Полая кость вошла в живую плоть — на локоть, на два, на три. Из желоба не шло ничего. Генка, матерясь сквозь зубы, провернул, надавил, загнал еще на ладонь —

и оттуда с воем ударила струя. Горячий, вонючий, бродильный газ — шибануло так, что парней отбросило, а Генку окатило с головы до ног. Знакомо. До слез знакомо. Так пахнет изо всякой вздутой скотины на всю степь.

Горб опадал на глазах. Медленно, с хрипом, как спускаемый матрас. Матерый замер на полпути к земле — и остался стоять. А потом сделал то, чего не делал три дня. Нагнул голову размером с избу и щипнул травы.

Стойбище молчало. Потом кто-то завыл — не от горя, от радости. Генка сел прямо там, в чужую кровь и чужую траву, и захохотал, потому что сил стоять не было.

Цена нашлась быстро. Во-первых, домой не вернуться — он уже понял, нутром, как понимаешь погоду по больной пояснице. Во-вторых, старик с бусами. Тот самый, главный пастырь, у которого Генка на глазах у всего рода отобрал его правду про дурную кровь. Старик не кричал. Старик смотрел ровно и тихо, и этот взгляд Генке не понравился куда больше, чем давешний нож. Такие не прощают.

А в-третьих — уже под вечер, когда Айна тащила ему кислого молока в деревянной плошке, Генка глянул на закат. И увидел на горизонте еще три горы. Три других Ходуна. Далекие, но различимые.

И все три кренились на один бок. Горбом вверх.

— Айна, — сказал Генка, и голос у него сел. — А они что, тоже... вздутые?

Девчонка проследила за его взглядом. Сжала плошку так, что та хрустнула.

Генка вытер руки о чужой мех. Руки все равно пахли навозом и чьим-то отчаянием. Везде, выходит, одинаково.

— Ну, — сказал он негромко, сам себе. — Полдраки, значит. Троакар найдем. А вот что их всех раздувает разом — это, товарищи, уже не клевер.

Ночные ужасы 16 нояб. 16:01

Лишний на карусели

Лишний на карусели

Детей я считаю лучше, чем кассирша — копейки.

Двадцать два года при каруселях, и привычка въелась под кожу. Посадил — пересчитал. Круг отмотал — пересчитал опять. Сколько карапузов влезло на деревянных коней, столько и должно слезть. Сходится — значит, день прошел правильно. Самый лучший мой день — тот, про который к вечеру нечего рассказать.

Свердловск осенью пахнет мокрым тополем и угольным дымком из труб.

Парк наш — имени Маяковского, у самой Исети, там вода по утрам стоит черная и гладкая, будто смола. От чугунных ворот к карусели ведет аллея, засыпанная палым листом; дворники жгут этот лист в железных бочках, и дым ползет низко, цепляется за кусты, за ограду, за штанины. За каруселью — качели-лодочки, тир с гнутым ружьишком, а дальше, книзу, начинается лесопарк. Уктусский склон. Куда фонарь не достает.

Туда я ребятню не пускаю.

Там темно так, как бывает только за городом. Не серая городская темнота, разбавленная окнами да трамваями, — а настоящая, плотная, в которой звук вязнет, как муха в варенье. Крикнешь — и крик не долетит.

Громкоговоритель на столбе хрипит с открытия до закрытия. Одна пластинка, затертая до белизны.

«Утомленное солнце нежно с морем прощалось...»

Я эту песню теперь во сне слышу. «...в этот час ты призналась, что нет любви». Тягучая, будто кто-то медленно тянет из тебя жилу и наматывает на палец. Детям-то что — они визжат, им солнце, им кони, им карета. А мне под этот мотив считать удобно: раз, два, три — пятеро на лошадках, двое в карете. Семеро.

Семеро. Запомните это число.

Парень тот появился в сентябре. Лет шестнадцать, не больше. Кепка набок, пальтишко с чужого плеча, лицо тихое, вежливое — из тех, кому бабки на лавочке суют пирожок, не спрося. Он не катался. Он стоял у ограды и смотрел, как катаются другие. Долго стоял. Я бы и не приметил — мало ли их, зевак, — да он все монпансье из кулечка грыз и мелким улыбался. По одному. Выберет глазами самого карапузистого, у которого мамка отвернулась к подружке, и — улыбнется.

Раз подошел ко мне. Огоньку, говорит, не найдется? Сам не курит, видно сразу. Просто поговорить хотел. Голос ласковый, чуть шепелявит. Спросил, во сколько я закрываюсь и кто детишек домой разбирает, если мамка припозднится.

Я что-то буркнул. Не люблю таких разговоров.

В тот четверг моросило, народу — кот наплакал. Я посадил шестерых. Головой ручаюсь — шестерых: двух сестричек в одинаковых беретах, толстого мальчонку, что ревел и не хотел, и еще троих. Шесть.

Крутанул. «Утомленное солнце...» Круг.

Остановил — слезло семь.

Семеро. Мальчик лишний. Года три, в синем драповом пальтишке, в вязаной шапке с помпоном, стоит, держится за гриву деревянного коня и на меня глядит снизу вверх, спокойно так, будто всегда тут был.

У меня под ребрами холодок завозился. Мерзкий такой, живой.

Я его не сажал. Богом клянусь, не сажал. Сосчитал еще раз — все равно семь. Спрашиваю: ты чей, малец? Где мамка? А он молчит, сопит, помпон мокрый. И тут за оградой — тот. Парень в кепке. Стоит, монпансье не грызет уже, рукой машет мальцу: иди, мол, иди сюда, у меня еще есть.

И мальчонка руку от гривы отлепил. И пошел.

Стоп.

Я через барьер — а карусель-то еще крутится, кони эти деревянные меня по плечу, по спине, я запутался в цепях, в юбке брезентовой, пока выбрался — а их уже двое спинами ко мне, у кромки, где аллея ныряет вниз, в лесопарк. Парень мальца за руку держит. И ведет. Не тащит — ведет, ласково, наклонившись, что-то на ухо шепчет. Помпон подпрыгивает.

Я заорал. Что заорал — не помню. Что-то вроде «стой» и чего похуже.

Парень обернулся. И улыбнулся мне. Вот этой самой тихой, вежливой улыбкой — через весь мокрый парк, через дым от бочек, под «утомленное солнце». А потом они шагнули в темноту. Двое. Туда, вниз, где склон, где звук вязнет.

Я бежал. Старый я уже бежать, но бежал. Листья скользкие, корни, темнота эта деревенская, плотная, навалилась сразу за третьим деревом — хоть глаз коли. Я орал в нее, в эту черноту. Эхо не шло. Крик падал под ноги и гас.

Нашел я только шапку. Синюю, с помпоном. Мокрую. На ней монпансье прилипло, красненькое, круглое. Сосал, видать.

Мальца не было. И парня не было. И следов на мягкой земле — будто и не ступал никто.

Милиция приехала к ночи. Ходили с фонарями по склону, Исеть баграми цепляли. Записали меня: гражданин такой-то, сторож аттракционов. Молодой лейтенантик все допытывался — а не померещилось ли, батя, ты не выпимши? Шестеро, говорю, село, семеро слезло. Он карандаш грызет: так не бывает. Бывает, говорю.

За ту осень их тут, по дворам да паркам, пропало четверо. Все мелкие — два, три годика, кто и говорить-то толком не умел. Уводили за руку. Ласково. Из самого людного места — и сразу в никуда, в ту густую, за городом, темноту. Милиция искала взрослого, матерого, с усами. А я им про парнишку в кепке. Над парнишкой смеялись.

Зимой кого-то взяли. Шептались, что молоденького совсем, что из нашего же города, из соседей, — приличный с виду, мать нахвалиться не могла. Мне не сказали. Мне теперь не говорят ничего.

Я по-прежнему при каруселях. Куда мне деться.

Только считаю я теперь иначе. Не сколько село — а сколько должно слезть. И когда «утомленное солнце» заводит свою жилу, а круг останавливается, я смотрю первым делом не на мамок, а на ограду. Нет ли там лишнего. Того, кто стоит и грызет монпансье. И улыбается самому маленькому.

Потому что считать я умею. А вот отобрать назад — не научился.

Назад в СССР 16 нояб. 15:46

Песок под колеса

Песок под колеса

Карточка в альбоме была одна такая.

Дед — молодой, худой, в брезентовой куртке с поднятым воротником, иней на бровях. За спиной — вагон, двухосный коротыш с прицепом, номер мелом на лобовом стекле. На обороте бабкиной рукой: «Коля, пятый парк, ноябрь 65-го». Я провел большим пальцем по глянцу, чтобы стереть пыль, и глянец вдруг стал холодным и мокрым, как изморозь.

Потом меня дернуло. Будто кто-то потянул за ворот — туда, внутрь карточки.

Холод ударил первым. Настоящий, сырой, с запахом горелой смазки и мокрого железа. Я стоял во дворе депо, под тусклой лампой на столбе, и изо рта шел пар. На мне была та самая куртка. Руки — чужие, но слушались. Молодые руки, без привычной ломоты в суставах, которую я таскаю после пятнадцати лет в современном депо.

— Чего встал, Витьку заменяешь? — окликнул мужик в замасленной телогрейке. — Стажер твой проспал, зараза. Поедешь со старшим, глаза разувай.

Я кивнул. А что еще.

Старший оказался грузным дядькой лет пятидесяти, звали Прохорыч. Он ходил вокруг вагона, стучал молоточком по бандажам, слушал. Я знал этот звук — чистый, звонкий значит целый, глухой значит трещина. В моем веке за меня слушает дефектоскоп. А тут — ухо и молоток.

— Путя-то ледяные, — буркнул Прохорыч, не глядя. — Ночью морось была, потом подморозило. На развороте у Сокола встанем колом, как пить дать. Каждую осень одно и то же.

Вот оно.

Я эту физику знаю наизусть. Сцепление колеса с рельсом на льду падает втрое, и тяжелый вагон на уклоне превращается в санки. Тормозишь — а он едет. Даешь ток — а колеса буксуют на месте, горят. Весь фокус в песке и в голове.

— Прохорыч, — говорю, — песочницы полные?

Он посмотрел на меня как на говорящую собаку.

— Ты гляди. Проспавший стажер проспался. Полные, полные. Толку с них на той дуге — пока дотащимся, высыплется все.

— А если не сыпать до дуги? Насухую ехать, а песок придержать — и дать его порцией перед самым входом в кривую, и сбросить скорость заранее, метров за тридцать, накатом, без тормоза. Колодкой на льду только юзом пойдем.

Молчание. Пар изо рта.

Он пожевал губу.

— Книжек начитался?

— Отец рассказывал, — соврал я. Отец, дед — какая разница, из какого они года.

Выехали в темноте. Фара — желтое мутное пятно, в нем косо летела ледяная крупа. Рельсы блестели, как облитые стеклом, и под колесами что-то потрескивало — тонкий лед лопался от тяжести. Вагон шел, подрагивая, лязгая на стыках. Внутри пусто, только две тетки у печки-калорифера да дед с бидоном — в депо едет, на смену.

Прохорыч вел сам. На прямой — нормально. Но перед спуском к заводским воротам я увидел, как у него напряглась спина.

— Держись, — сказал он и потянул контроллер на тормоз.

Вагон поехал. Именно поехал — колеса встали, а он скользит, набирая, и впереди в темноте уже угадывается поворотная дуга, блестящая, кривая, гибельная.

— Отпусти колодку! — я почти выкрикнул. — Отпусти, песок дай!

Не знаю, что его толкнуло — опыт, отчаяние или мой голос. Но он отпустил тормоз, и вагон перестал скользить юзом, покатился ровнее, слушаясь. Я сам вдавил педаль песочницы — под колеса ударила струя сухого песка, зашуршало, зацарапало. Колеса схватились. Прохорыч плавно, по чуть-чуть, стал подтормаживать — уже не намертво, а лаская. Скорость села. Дуга приняла нас мягко, с визгом бандажей, но без заноса.

Вышли на прямую. Тишина. Только калорифер гудит да бидон у деда брякает.

Прохорыч вытер лоб рукавом, хотя какой там пот на таком холоде.

— Отец, говоришь, рассказывал, — проговорил он. — Хороший у тебя отец.

Я смотрел в лобовое стекло, по которому расползались веером кристаллики инея, и думал, что через тридцать с лишним лет буду водить вагон с компьютером, который сам дозирует песок и сам считает тормозной путь по датчикам. И что это удобно. И что это совсем, совсем не то.

Мы дотащились до разворота у Сокола. Светало — серо, нехотя. Из депо навстречу шел первый утренний народ, сапоги скрипели по подмерзшему гравию, кто-то смеялся, кто-то жевал на ходу пирожок. Пахло углем из труб частного сектора. Живой город просыпался, и мы привезли ему первый трамвай целым.

— Ну, стажер, — Прохорыч хлопнул меня по плечу, и рука была тяжелая, настоящая. — Витьке скажу, чтоб не проспал боле. А то работу отнимешь.

Я хотел ответить. Но глянец снова стал холодным под пальцами — я и не заметил, когда опять взял в руки ту карточку.

Дернуло.

Квартира. Альбом на коленях. За окном — мое время, мой город, гудит далекий трамвай на низкой подвеске, тихий, как шепот. Руки снова мои, с ломотой в суставах.

На карточке дед в брезентовой куртке улыбался чуть шире, чем я помнил. А может, мне показалось. Кто разберет этот старый глянец.

И знаете, что странно. Я весь день потом думал — а хотел бы я обратно, в ту темень, в тот холод, к молотку вместо дефектоскопа? И не мог ответить честно. Потому что там, на обледенелой дуге у Сокола, я впервые за много лет вел трамвай сам. Весь, целиком. Головой и руками. И это было страшно. И это было — мое.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Слово за словом за словом — это сила." — Маргарет Этвуд