Тёмная романтика

Чучело не врет. Врет человек, а чучело — никогда; оно просто стоит и глядит стеклянным глазом туда, куда ты его повернул, и будет глядеть, когда тебя самого вынесут ногами вперед.

Меня в Тотьме зовут Чучельником. Полвека зовут. Настоящее имя — Пантелей Игнатьич — помнят разве что в собесе да поп в Троицкой церкви, куда я хожу не молиться, а на резьбу глядеть. У нас же тут барокко особое, тотемское: на белых стенах будто морозом нарисованы завитки, картуши. Соляные короли строили, когда соль еще была золотом. Сухона под окном тянется медленно, свинцово. Осенью с нее встает туман — плотный, как вата, — и город будто ватой обкладывают, чтоб не разбился.

Люблю тишину. По-настоящему люблю, до дрожи.

Работа моя такая, что к тишине тянет. Охотники несут добычу: глухаря там, лису, куницу. Кто медведя-задиру завалил — чучело в контору поставить, для солидности. Я снимаю шкуру аккуратно, как перчатку с руки; вычищаю, дублю, набиваю. Глаза у меня в жестяной коробке из-под монпансье — стеклянные, парные, каждый под свою тварь. Утром чаю налью — крепкого, черного, чтоб ложка стояла, — и сижу перебираю. Стекляшки постукивают. Приятно.

Мать, покойница, тоже тишину любила. Строгая была. Говорила: живое — грязное, живое воняет и обманывает, а вот сделанное руками — чистое, послушное. Она умерла давно, а комнату ее я не трогаю. Пыль стираю, покрывало взбиваю. Пусть будет как было. Кто скажет, что это дурно?

Степан пришел в октябре.

Большой мужик, тихий, с хутора за Варницами. Принес мешок. «Сделаешь?» Развязал — оленья шкура, говорит, батя добыл. Я пощупал. И вот тут в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Потому что оленья шкура — она под пальцами одна. А эта была другая. Тоньше. Мягче. Не звериная вовсе.

— Битая где? — спрашиваю, а сам смотрю ему в лицо.
— Не твое дело, старик. Ты набей.

Заплатил вперед, много. И ушел в туман.

Стал ходить. Раз в две недели — с мешком. То «волчья», то «собачья», то еще какая. А я, старый дурак, брал. Деньги, руки помнят работу, тишина. Пока в декабре не пошел слух: на Зеленской горке, на кладбище, могилы кто-то роет. Свежие. Аккуратно так — вскроет, что нужно возьмет, и обратно землю пригладит, будто и не было. Бабки крестились. Участковый развел руками: зверье, мол, лисы.

Лисы.

Я той ночью не спал. Сидел в мастерской, свет не жег. По радио, старенькому, ловил волну — и вдруг сквозь треск прорезалось, тихо, знакомо:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

И пока Цой пел про камнем лежать, я встал и пошел в чулан, где у меня свалены Степановы «шкуры». Те, что он приносил, а забирать не спешил. Развернул одну под лампой. Долго смотрел.

Это не олень. Вы поняли уже. И я понял — давно, только себе не признавался, потому что тишина дороже правды.

В окно постучали. Тук. Тук-тук.

Степан стоял на крыльце с мешком. Большим на этот раз. Тяжелым — плечо оттягивало. Улыбался.

— Пантелей Игнатьич. Ты ж мастер. Я все думал — кто в городе руки правильные имеет. Ты один. — Он переступил порог, не спрашивая. От него пахло землей и еще чем-то сладковатым, тошным. — Мамка у меня была. Была да сплыла. А я хочу, чтоб сидела. Как живая. Ты умеешь.

Я попятился к верстаку, где ножи.

— А та, что в комнате у тебя за занавеской сидит, — он кивнул в сторону материной двери, и я похолодел, потому что откуда он знает, — она у тебя хороша. Я подглядел давеча. Долго стоял под окном. Ты аккуратный. — Он развязал мешок. — Вот, значит. Свеженькое. Поработаем в четыре руки, а, старик?

Стеклянные глаза в коробке из-под монпансье не моргали. Они и не умеют.

А я стоял и слушал эту гулкую, осязаемую тишину, которую так любил всю жизнь, — и впервые понял, до чего же она бывает голодная.

Чучельник — слово детское. Смешное. Меня в Заозерье так и кличут: Ким-чучельник, и я не в обиде. Ремесло как ремесло.

Ко мне везут все подряд. Глухаря, что дачник по дури подстрелил и теперь хочет «на стену, для солидности». Лису с перебитой лапой. Как-то привезли рысь — я с ней три недели возился: мездру снимал по миллиметру, обезжиривал, квасцевал, ладил манекен из стружки и пакли, а после вставил глаза. Стеклянные, из Ярославля, шестого номера. Понимаешь, пока глаз нет — зверь мертвый, тряпка тряпкой. А вставишь — и он на тебя смотрит. Живет.

Люди за столом морщатся, когда я про мездру да про жир рассказываю. Это ж просто кожа. Мясник вон рубит — и ничего.

Дом мой — последний по Нижней. Дальше лес да старица, льдом схваченная. К ноябрю дорогу переметает, и до марта я один.

Ну. Почти.

Наверху — мамина комната. Я ее не трогаю: салфетка на комоде вязаная, гребешок с седым волоском, кровать под покрывалом, все как при ней; и лампу я там жгу всякую ночь, потому что мама темноты не терпела — говорила, в темноте заводится дурное, и лучше его не будить. Вот и горит у меня в дальнем окне свет. Соседи, кто еще не помер и не уехал, крестятся: у Кима, мол, опять. А пускай крестятся. Мамин свет мне дороже их крестов.

В ту ночь мело так, что забор напротив пропал совсем. Я растопил печь, поставил морковный чай — настоящий не пью, от него сердце частит, а морковный сладкий и тихий. По приемнику сквозь треск пробивался Цой.

Кто пойдет по следу одинокому?
Сильные да смелые
Головы сложили в поле в бою…

Стук.

Не в дверь даже — в раму. Робкий такой, ногтем почти. Я не поверил сперва: кто в такую погоду. Открыл — на крыльце баба. Молодая, в городской куртешке не по погоде, губы синие. Машина, говорит, в кювете за мостом, телефон не ловит, а тут свет в окне увидела.

Свет в окне. Мамин.

— Заходи, — говорю. — Замерзла-то как.

Звать Марина. Руки об кружку греет, а глазами по стенам шарит — по глухарю, по лисе, по рыси моей.

— Это вы… сами?

— Сам. Тридцать лет.

Я сел напротив. Смотрю. Хорошая кость, тонкая. Кожа светлая, чистая. Глаза серые — а под серые у меня как раз пара есть, в коробочке с ватой лежит, ждет.

Тьфу ты. Это я так, по привычке. Профдеформация, говорят умные люди по телевизору. Смотришь на человека, а прикидываешь — как бы. Не со зла. Просто рука сама.

— А наверху кто? — она в потолок кивнула. — Свет.

— Мама.

— Ой. Я думала, вы один живете.

— Один, — говорю. И улыбнулся, чтоб не пугать.

Кажется, зря улыбнулся. Она кружку поставила и как-то подобралась вся.

Я телефон свой ей дал — сдох телефон, в такую погоду вышки не тянут. Оставайся, говорю, до утра, куда ты в метель. Внизу диван, а хочешь — наверху, в маминой, там теплее, печная стена.

Она наверх не захотела.

Печь потрескивала. Метель ходила вокруг дома, терлась о стены, как большой зверь, который никак не устроится на ночь. Марина легла на диван в куртке, лицом к спинке. Не спит — я по дыханию слышу, что не спит. Ждет, пока я усну.

А я не сплю ночами. Ночь — мое рабочее время.

Я тихо прошел в мастерскую. Зажег лампу над верстаком. Разложил инструмент — скальпели, съемник, иглы. Правил лезвие о ремень, медленно, чтоб не звякнуло; звук в тишине честнее любого слова, а я слов не люблю.

Наверху скрипнула половица.

Мама.

Она ведь одобряла всегда. Приведешь, бывало, работу в порядок, поднимешься показать — а она с кровати своей глядит и молчит одобрительно. Мама вообще молчунья была. Особенно в последние пять лет.

Я поднял голову к потолку. Свет в дальней комнате горел ровно, теплый.

— Скоро, ма, — сказал я шепотом. — У этой глаза серые. Как у тебя.

Внизу, на диване, дыхание вдруг оборвалось. Замерло.

Значит, услышала.

Я снял с крюка фонарь и пошел к лестнице. Ступени я знаю все — какая скрипнет, какая смолчит. Иду по молчащим.

За окном не унималась метель, приемник допевал сквозь помехи, и Цой пел про того, кто идет по следу одинокому. Хороший был человек. Понимал.

Мама темноты не терпела.

А я — я больше всего на свете люблю, когда в дальней комнате горит свет и кто-то в доме дышит. Пусть даже чуть-чуть. Пусть последний раз.

Газ — тихий убийца, это все знают. А я скажу иначе: тише газа только человек.

Аркадий Семенович, тридцать один год в аварийной службе. Мой квадрат — северо-восток Москвы: Марьина Роща, Ростокино, задворки Бабушкинской. Ночью город другой. Днем труба в стояке поет ровно, а под утро сипит — будто жалуется. Я эту музыку читаю с закрытыми глазами.

Работа у меня простая. И страшная — одновременно.

Приезжаешь на вызов, а тебя ждут как избавителя. Открывают любую дверь. Крикнешь в глазок «Газовая служба, аварийная!» — и щелкает замок. Цепочку не накинут, тапочки не найдут, в халате выскочат. Вот тут и зарыта собака нашего ремесла. Не метан опасен. Доверие.

Зимой я пью чай из термоса, крепкий, с тремя ложками — сахар держит, когда полночи на морозе. Термос старый, армейский, с вмятиной. Люблю его больше, чем некоторых родственников.

В ту неделю по участку поползло странное. Бабки на лавке у сорок второго дома шептались: ходит человек с черной сумкой, представляется газовщиком, а книжки удостоверения не показывает. Стучит поздно. Смотрит, кто дома. Особенно любит, когда открывает ребенок или старик. Один раз посмотрел, спросил про плиту — и ушел. А наутро у соседки не досчитались.

Я бы отмахнулся. Мало ли жуликов. Но было в этом эхо.

Мой наставник, Игнатьич, царствие ему, рассказывал про шестьдесят третий. Про зиму, когда по московским квартирам ходил вот такой же — в шляпе, с портфелем, вежливый. Стучал, говорил про газ, входил. И оставлял после себя тишину. Топором. Милиция с ног сбилась: убийца не грабитель, брал мелочь, а то и ничего. Ему нужно было другое. Ему нужно было, чтобы открыли.

«Запомни, Аркаша, — говорил Игнатьич, размешивая чай своей алюминиевой ложкой, — самый страшный слесарь — тот, у кого руки чистые».

В ту ночь меня отправили в Марьину Рощу, в старый дом на Шереметьевской, где до сих пор газовые колонки семидесятых. Утечка. Поднимаюсь на четвертый — а на площадке ниже кто-то стоит. Спиной. Пальто длинное, в руке сумка, черная, дерматин. Не оборачивается. Из приемника у меня в кармане тихо тянул Цой:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака. Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика».

Я спросил, буднично так: «Коллега? С какого участка?»

Он не ответил. Медленно кивнул. И начал подниматься. Ко мне.

Шаг. Пауза. Еще шаг. Ботинки не стучат — он ступал мягко, будто снял подошвы. Я разглядел книжку у него в нагрудном кармане — новенькую, красную. У настоящих аварийщиков корочки затерты до серости, за десять лет их сотни раз суют вахтерам под нос. А эта — с иголочки. Купленная.

«Плиту проверить, — сказал он ласково. — Жалоба на четвертом. Ребенок один дома, мамка на смене. Пропусти, браток».

Откуда он знал, что на четвертом ребенок один?

Вот тут у меня под ребрами и дернулось — как рыба на крючке. Я перекрыл ему лестницу газовым ключом поперек перил. Сорок сантиметров каленой стали. И сказал, что аварию беру на себя, а его прошу спуститься к диспетчеру, назвать бригаду.

Он смотрел на меня секунду. Две. Улыбнулся уголком.

И пошел вниз — так же мягко, без единого звука. У поворота обернулся: «Хороший ты слесарь. Чистый». И растворился в пролете.

На четвертом мне открыл мальчишка лет семи, в пижаме с самолетами. Я проверил колонку. Утечки не было. Никакой заявки с этого стояка в диспетчерскую не поступало.

Я сидел с ним до утра, пока не пришла мать. Пил свой чай из вмятого термоса и все слушал лестницу.

Внизу, много позже, кто-то один раз тихо постучал в чужую дверь. Подождал. И ушел.

Теперь я на каждом вызове первым делом смотрю: затерта ли книжка. И знаете, что хуже всего? Он ведь не пропал. Он просто пошел искать дом, где на площадке нет лишнего слесаря с ключом. Их в Москве много. Очень много дверей.

Витек Пантелеев, газовщик из аварийки, за девять лет насмотрелся на чужие подвалы так, что перестал брезговать в принципе. Плесень, крысы, банки с чем-то мохнатым сорок девятого года — все видел. Заявка была рядовая: Верхняя Черепановская, частный сектор, «котел гудит и воняет, приезжайте быстрей».

Маршрутка. Пятьдесят вторая. Стекла запотели так, что город снаружи превратился в кашу из фонарей и снега.

Витек доехал, нашел дом. Хозяина не было — записка на двери: «Ключ под ковриком, подвал открыт, я на смене». Классика. Тагил, детка. Он спустился по обледенелым ступенькам, включил налобник, чиркнул зажигалкой — проверить, куда пойдет пламя, есть ли тяга.

Пламя легло вбок. Резко. Как будто его сдуло.

А потом мир — как телевизор, когда антенну задел, — моргнул.

Холод. Настоящий, каменный, вытягивающий тепло из костей. Витек стоял уже не в подвале, а в какой-то… штольне, что ли. Свод над головой вырублен прямо в скале, грубо, с оспинами от кирки. Где-то капало — кап, кап, с той раздражающей неравномерностью, от которой хочется найти и заткнуть. По стенам ходили красные сполохи. Пахло — вот это Витька и зацепило первым делом, профессионально, — угаром. Тем самым, сладковатым, обманчивым, от которого люди засыпают и не просыпаются.

— Оп-па, — сказал Витек в пустоту. — Приехали.

За поворотом коридора нашлись они. Низкорослые, широкие, с бородами, заплетенными в косы, в кожаных фартуках, прожженных искрами. Человек десять. И все стояли на коленях перед огромным горном — печью размером с гараж, в которой едва-едва трепыхался огонек. Синюшный, дохлый. Витек такой оттенок знал: так горит, когда воздуха не хватает.

Один из бородачей обернулся. Глаза — как две плошки.

— Пришлый, — выдохнул он. И все они разом посмотрели на Витька так, будто он не в спецовке «Горгаза» стоял, а в белых одеждах спустился с небес. — Огонь позвал пришлого. Значит, конец близко.

— Так, мужики, — Витек поднял руки. — Давайте без этого. Что у вас тут?

Бородача звали Торум. Он был старшим — не то жрецом, не то бригадиром, у этого народа, кажется, одно от другого не отличалось. И рассказал он вот что.

Весь их подгорный город грелся, ковал, жил от одного — от Великого Горна. Огонь в нем горел, по преданию, тысячу лет, не гас никогда. А три дня назад — стал чахнуть. Люди в дальних штреках начали засыпать и не вставать. Двоих уже вынесли наверх, в холод, откачивать. Жрецы молились. Кузнецы подкидывали лучший уголь — а огонь только злее чадил и ниже оседал.

Витек слушал и мысленно уже ставил галочки.

«Люди засыпают» — угар. СО. Классика.

«Уголь подкидывают, а хуже» — топлива больше, кислорода столько же, недожог, чада еще больше.

«Пламя синее и низкое» — воздуха нет.

Это была не мистика. Это была плохая тяга. Обычная, скучная, до слез знакомая плохая тяга — то, с чем Витек воевал каждую зиму в тагильских хрущевках, где жильцы заклеивали вентиляцию, а потом удивлялись.

— Где у вас дымоход? — спросил он. — Труба. Куда дым уходит?

Торум показал наверх. Над горном в своде чернел провал — широкий, естественный, уходящий куда-то вверх, в толщу горы. Дым лениво стелился под потолком, вместо того чтобы уходить.

— Дыхало Горы, — благоговейно сказал Торум. — Через него дым уходит к богам.

— Ага. К богам. — Витек прищурился. — А наверху, где это «дыхало» на поверхность выходит, у вас что? Снег вот такой же валит?

Торум растерялся. Снег? Валит. Метель уже которую неделю, страшная, с горы не спуститься.

Витек выдохнул. И засмеялся — тихо, беззлобно, тем смехом, каким смеешься, когда видишь, что великая трагедия — это просто засор.

— Слушай сюда, Торум. Ваше «дыхало» замело. Наверху выход снегом забило по самое не балуйся. Дым выйти не может, идет обратно, воздух свежий зайти не может — вот огонь и задыхается. И вы вместе с ним. Никакой конец света. У вас, по-нашему говоря, вентканал перекрыт.

Бородачи переглянулись. В их взглядах было недоверие пополам с надеждой — гремучая смесь.

— И что делать, пришлый?

— Прочищать. — Витек уже стягивал куртку. — Только не сверху лезть, там метель, там вас всех сдует. Снизу продавим.

Дальше была работа. Тупая, злая, руками — Витек это любил, тут думать надо было в меру, а вкалывать много. Он велел притащить самые длинные штанги, что были у кузнецов, — они ковали, инструмента хватало. Связали их встык кожаными ремнями, нарастили одну дуру метров на пятнадцать. Витек, обвязавшись веревкой, полез в само «дыхало» — по уступам, кашляя, матерясь на языке, которого бородачи не понимали, но одобрительно кивали.

Он нашел затор. Метрах в десяти вверх — снег, спрессованный, ледяной, с камнями, целая пробка. Осень обвалила породу, а метель довершила, запечатала намертво.

— Штангу давай! — крикнул вниз.

Бил долго. По чуть-чуть, боясь, что если ломанет разом — вся пробка рухнет ему на голову, и будет город спасен, а Витек — нет. Работал, как учили на пусконаладке: не спеша, слушая. Ковырнул. Подождал. Еще.

А потом наверху что-то ухнуло, тонко засвистело — и в лицо Витьку ударил ледяной, чистейший, режущий легкие поток воздуха с крупицами снега.

Тяга.

Внизу, за его спиной, Великий Горн взревел. Синий дохлый огонек вспух, налился золотом, загудел так, что заложило уши, — и ровное, мощное, живое пламя лизнуло свод. Тепло покатилось по штольне волной.

Витек сполз вниз, черный как черт, в саже по брови, с ободранными ладонями. Бородачи молчали. А потом Торум опустился на колено — не в молитве, а по-другому, как перед своим.

— Ты вернул нам огонь, пришлый.

— Да ладно тебе. Тяга это. Физика. — Витек сплюнул сажу. — У меня таких «чудес» за смену три штуки.

Он ждал, что теперь-то его отправят домой. Огонь горит, все живы, миссия закрыта, как в кино. Он даже к горну повернулся с надеждой — вдруг снова моргнет.

Не моргнуло.

Торум смотрел на него виновато.

— Ты не понял, пришлый. Огонь тебя позвал не чинить. Огонь тебя выбрал. Тысячу лет ему служил Хранитель — тот, кто слышит гору, кто чует, когда дыхало сбоит. Прежний Хранитель умер три дня назад. Потому огонь и стал гаснуть. Он искал нового. И нашел — тебя.

Витек открыл рот. Закрыл.

— Это как это — Хранитель? Мне на смену завтра. У меня заявки. У меня отгул выбить не могут вторую неделю.

— Домой хода нет, — тихо сказал Торум. — Огонь не отпустит того, кого позвал. Пока не найдет следующего.

Где-то в глубине горы, в новой заявке, которую Витьку не выписывал никакой диспетчер, снова капнуло. Кап. С той самой раздражающей неравномерностью.

Витек послушал этот звук. Профессионально. И понял, что где-то там, глубоко, еще один канал начинает подтекать.

— Ладно, — сказал он и потер ободранные руки. — Показывай хозяйство. Раз уж я тут теперь… главный по трубам.

Недостача пахла. Костя Пряхин готов был поспорить на всю зарплату — а зарплата у кладовщика базы стройматериалов на Эльмаше была, прямо скажем, не золотая, — что чует нехватку носом. Как гончая дичь.

Двенадцать паллет плитки. По накладной — четырнадцать.

— Витек. — Костя вдавил кнопку рации. — Где две «Керамы»?

Рация похрипела, подумала и родила: «Да были же вроде». Были. Спасибо, Витек. Все когда-нибудь было.

Свет вырубили еще в обед — авария на подстанции, электрики клялись «к вечеру, край к утру», то есть никогда. Костя шел вдоль стеллажей с фонариком и пересчитывал. Мешки цемента. Профиль в связках. Листы гипсокартона на ребро, будто книги на полке у великана.

Он любил этот склад. Больше, чем свою однушку, если начистоту. Тут все лежало где положено. Тут был учет. А дома — телевизор да кот по кличке Бухгалтер, прозванный так за вечно оскорбленную морду.

Фонарик мигнул. Подумал. И сдох.

Темнота.

Костя ругнулся — коротко, по-складски, без души — и шагнул туда, где по памяти была дверь. Память его не подводила. Он помнил артикулы, как другие помнят лица; помнил, что где лежит, до сантиметра; помнил даже, сколько дюбелей осталось в початой пачке на третьей полке.

Шагнул.

И пол ушел. Не провалился — именно ушел. Будто кто-то выдернул из-под ног весь склад разом, вместе с городом и понедельником.

Очнулся Костя от холода — настоящего, зубодробительного, который лезет под куртку и там обживается. Под ним был камень. Над ним — небо, слишком много неба, чужого, в жестких зимних звездах. Где-то орали. Металл бил в металл. Пахло дымом, мокрой шерстью и, почему-то, горелой кашей.

Перед лицом висело окно.

Не в стене. В воздухе. Синеватое, полупрозрачное, с ровными буквами:

[Регистрация в Системе.]
[Роль свободна. Ближайшая вакансия: Квартирмейстер заставы «Стылый Брод».]
[Принять? Да / Нет]

— Так, — сказал Костя вслух. Голос сел. — Ну ладно.

Паниковать он умел, но откладывал это на потом — на когда будет время. А времени, судя по звону железа за стеной, не выдавали. Окно как окно. Программа, по сути, складская. Ему ли, человеку с девятью годами учета за плечами, робеть перед интерфейсом.

Он ткнул пальцем в «Да».

[Роль принята: Квартирмейстер.]
[Доступ к складу заставы: открыт.]
[Позиций в инвентаре: 214.]

И вот тут Костя, впервые за это дурное утро, почувствовал себя дома.

За шиворот его сгреб бородатый мужик в кольчуге — комендант Гмыря, как выяснилось через минуту крика. Гмыря орал, что «воевода прислал наконец счетовода, да поздно, застава третью неделю в кольце, серые сидят за бродом и ждут, покуда мы тут с голоду перемрем». Костя кивал. Спорить с начальством он тоже умел — то есть не спорил, а слушал и делал по-своему.

Погреб под башней его чуть не доконал. Мешки свалены как попало. Крупа сыреет у стены. Стрелы — стрелы! оружие! — грудой, вперемешку с гнильем. Ни описи, ни ярлыков, ни совести. Костя постоял, подышал. Потом снял куртку.

К утру у него была ведомость.

К следующему полудню — недостача.

Она вылезла сама, стоило свести приход с расходом. Крупы выдавали на сто сорок ртов, а ели ее — по норме — будто на двести. Стрел по бумаге числилось шесть сотен; Костя пересчитал трижды, руками, при свече. Четыреста двадцать. Кто-то тянул со склада ровно, аккуратно, по чуть-чуть. Как тянут те, кто знает: разом хватятся, а по крохе — спишут на мышей.

— Мыши, — сказал Гмыря и махнул рукой. — Известно, мыши.

— Мыши, воевода, овес жрут, — ответил Костя. — А стрелы им зачем? Гнезда вить?

Гмыря замолчал. Впервые.

Костя не был героем. Меча в руках он держать не умел, от вида крови его вело, и вообще в глубине души он хотел одного — домой, к телевизору и оскорбленному коту. Но недостачу он ненавидел сильнее, чем скучал по дому. Это было в нем крепче страха.

Он стал считать не только зерно — людей. Кто носит ключи. Кто ходит к погребу ночью. Кто сытый в голодной заставе. Ключник Сдоба был сытый. Румяный, как масленичный блин, при том что гарнизон подтягивал пояса до дыр. И ходил Сдоба к бойнице в северной стене — той, что глядит прямо на брод. К серым.

Костя не полез в драку. Он сделал то, что умел лучше всего на свете: подсунул фальшивую цифру. Занизил в ведомости остаток зерна на двадцать мер и оставил бумагу там, где Сдоба ее найдет. Если ключник донесет серым, что зерна почти нет, — те полезут на штурм этой же ночью, уверенные в легкой добыче. А заодно выдаст себя с потрохами.

Серые полезли ночью.

Штурм Костя пересидел в погребе — не из трусости, вернее, не только. Он караулил дверцу, через которую Сдоба собирался впустить своих. И когда ключник, крадучись, сунул ключ в замок северной калитки, Костя уронил ему на голову мешок цемента. Целый мешок. Пятьдесят кило по земному счету. Единственный мешок цемента на всю эту дремучую заставу — и тот приблудился с ним из склада на Эльмаше, лежал в углу как привет из дома. Пригодился.

Сдоба сложился без звука. Калитка осталась заперта. Серые под стеной покричали, потыкались в глухую кладку и к рассвету ушли за брод — несолоно.

Гмыря потерял в ту ночь одиннадцать бойцов. Заставу — нет.

[Задание «Свести баланс» выполнено.]
[Уровень 3. Учет: 7. Новый навык: Ревизия — вскрывает недостачу в радиусе взгляда.]
[Предложена должность: Интендант Порубежного войска.]
[Возврат домой: заблокирован. Причина: незакрытая недостача мира.]

Костя перечитал последнюю строку дважды.

— Незакрытая недостача мира, — сказал он в стылый рассветный воздух. — Ну конечно. А то как же.

Где-то там, за небом с чужими звездами, в темной однушке на Эльмаше сидел на подоконнике кот и ждал, когда придет хозяин. Костя пообещал себе, что придет. Сведет баланс — весь, до последней меры зерна и последней стрелы, — и придет.

Дел, судя по окну, было тысяч на двести.

Он вздохнул, поднял с пола огрызок карандаша и открыл чистый лист ведомости. Начинать, как известно любому кладовщику, надо с прихода.