Лента контента

В 1955 году Уильям Фолкнер приехал в Японию по линии Государственного департамента — что-то вроде культурной дипломатии. Приехал неохотно, жаловался на жару и протокол, пил виски и говорил со студентами в университетах. Стандартная история американского писателя на выезде.

Но потом что-то случилось.

Фолкнер завязал переписку с двумя своими японскими переводчиками — Масаёси Нода и Киити Нагасимой. Переписка длилась семь лет, до 1962 года, когда Фолкнер умер. Письма существовали в японских архивах, но никогда не переводились на английский полностью и не исследовались систематически.

Университет Миссисипи — где Фолкнер жил большую часть жизни — выпустил в прошлом году двуязычное академическое издание: 143 письма, полный перевод, комментарии.

Читать их странно. Это не то, что обычно пишет писатель переводчикам: технические замечания, уточнения диалекта, пожелания. Нет. Фолкнер пишет о смысле. Объясняет, что он имел в виду в «Шуме и ярости». Признаётся, что некоторые вещи сам не понимал до конца, когда писал — «это вышло из руки само, я нашёл смысл позже, и то не уверен».

Одно письмо цитируется везде. 1957-й год, август: «Вы читаете меня иначе, чем американцы. Вы слышите в текстах что-то, чего они не слышат. Я не знаю, что именно. Это меня одновременно радует и беспокоит. Если читатель слышит в книге больше, чем автор туда вложил — чья это книга?»

Этот вопрос он так и не разрешил. По крайней мере, в этих письмах.

Нода отвечал развёрнуто — его письма занимают больше места, чем фолкнеровские. Иногда он мягко поправлял Фолкнера в интерпретации собственных текстов. Фолкнер, судя по ответам, не возражал. «Возможно, вы правы. Возможно, вы знаете эту книгу лучше меня».

Монография по этой переписке выходит в апреле. Её автор, профессор Хироши Яманака, говорит, что это переворачивает разговор о Фолкнере как о «южном писателе»: «Его поняли в Японии раньше и глубже, чем в Америке. Это не случайно».