Лента контента

Иван Бунин в эмиграции. Франция. Грасс. Город цветов и отчаяния для русского писателя.

Он переводил Данте. Не просто переводил — вел диалог с ним. На полях рукописи его пометки: «Это не перевод. Это мой разговор с Данте». «Здесь я понимаю Ад лучше самого поэта».

Почему скрывал? Письма раскрывают: редакции отказывали. Одна написала: «Бунин, вы поэт. Зачем переводить?». Он ответил: «Потому что в переводе я нахожу себя».

Его Ад — это Россия. Его Рай — это память о прошлом. Его Чистилище — сама эмиграция. Буква за буквой, строфа за строфой, он переписывал Данте заново, втайне рассказывая о своем падении и восхождении.

Рукопись не полная. Последние песни обрываются. Почерк становится все более дрожащим, неуверенным. Как будто писать стало невозможно. Как будто время внезапно кончилось, а вопросы остались без ответа. На последней странице — одна-единственная строка на итальянском: «E quindi uscimmo a riveder le stelle» (И вышли мы вновь под сияние звезд).

Флобер мог неделю искать одно-единственное слово. То самое. Единственно верное.

Вычеркивал. Уходил в сад. Возвращался, писал, снова вычеркивал — и опять по кругу, пока за окном не темнело.

Наконец нашел. Вписал, откинулся на спинку, счастлив как никогда.

Через полвека переводчик глянул на это слово, пожал плечами: «ну, синоним» — и поставил первое, что под руку легло.

Тысячу семьсот двадцать три заявки. Из 72 стран. Для одного романа. Современного романа, написанного три года назад. О чем он?

О человеке, который живет в большом городе. Ничего больше. Роман написан настолько просто, что его легко перевести. И настолько сложно, что в каждый язык попадает по-разному.

Жюри конкурса (в составе трех писателей, двух критиков, одного лингвиста) готовилось к интересным переводам. Испанский, китайский, арабский, японский — все языки получилось.

Второй финал был понятен. Португальский переводчик, который перевел текст так, что португальское предместье Лиссабона стало сутью романа. Турецкий переводчик, который заменил город на Константинополь, и роман внезапно обрел историческую глубину. Все было логично.

Но потом появился конверт из Германии. Переводчик — Клаус Маттеус, профессор латыни в Мюнхене, 67 лет. Он перевел роман на латынь.

На латынь. На мертвый язык, на котором никто не разговаривает с 1500-х годов (ну, кроме парочки энтузиастов в университетах).

Жюри почти отклонило перевод. "Это шутка?", — спросил один из критиков. Лингвист предложил: "Может быть, давайте его прочитаем". Перевод читали на вслух, переводя обратно на английский.

Вот момент, когда произошло чудо. Когда роман, который в современных языках звучит как ежедневная рутина, в латыни вдруг обрел величие. Величие жизни, которая длится века. Величие муниципального города, который существовал, существует и будет существовать. Величие человека, который внезапно казался богом или императором, просто гулявшим по вечному городу.

Жюри единогласно: Маттеус победил.

На презентации премии Маттеус сказал: "Я знал, что этот роман о чем-то вечном. И единственный язык, который может выразить вечность, — это латынь. Потому что она уже неживая. Она уже вечность".

После конкурса произошло что-то странное. Издатель романа переиздал его с латинским переводом рядом. На левой странице — английский оригинал. На правой — латынь. Книга стала философским объектом. Люди, которые не знают латыни, покупали ее просто для эстетики — видеть рядом две версии одной истории.

Критика писала: "Маттеус напомнил нам, что перевод — это не просто слова. Это способ видения. Латынь видит вечность. Английский видит только сегодня".

Маттеус получил приглашения переводить еще пять романов. На латынь. Он согласился с одним условием: один перевод в год. "Больше — это уже не медитация, а работа", — сказал он.

Переводчик звонит автору:
— В оригинале герой говорит «я устал». Это метафора экзистенциального кризиса, аллюзия на Камю или буквально?
— Буквально. Он нёс шкаф на пятый этаж.
— Понял. Перевёл как «экзистенциальная тяжесть бытия давила на его плечи, как шкаф». Уже в печати.

В 1955 году Уильям Фолкнер приехал в Японию по линии Государственного департамента — что-то вроде культурной дипломатии. Приехал неохотно, жаловался на жару и протокол, пил виски и говорил со студентами в университетах. Стандартная история американского писателя на выезде.

Но потом что-то случилось.

Фолкнер завязал переписку с двумя своими японскими переводчиками — Масаёси Нода и Киити Нагасимой. Переписка длилась семь лет, до 1962 года, когда Фолкнер умер. Письма существовали в японских архивах, но никогда не переводились на английский полностью и не исследовались систематически.

Университет Миссисипи — где Фолкнер жил большую часть жизни — выпустил в прошлом году двуязычное академическое издание: 143 письма, полный перевод, комментарии.

Читать их странно. Это не то, что обычно пишет писатель переводчикам: технические замечания, уточнения диалекта, пожелания. Нет. Фолкнер пишет о смысле. Объясняет, что он имел в виду в «Шуме и ярости». Признаётся, что некоторые вещи сам не понимал до конца, когда писал — «это вышло из руки само, я нашёл смысл позже, и то не уверен».

Одно письмо цитируется везде. 1957-й год, август: «Вы читаете меня иначе, чем американцы. Вы слышите в текстах что-то, чего они не слышат. Я не знаю, что именно. Это меня одновременно радует и беспокоит. Если читатель слышит в книге больше, чем автор туда вложил — чья это книга?»

Этот вопрос он так и не разрешил. По крайней мере, в этих письмах.

Нода отвечал развёрнуто — его письма занимают больше места, чем фолкнеровские. Иногда он мягко поправлял Фолкнера в интерпретации собственных текстов. Фолкнер, судя по ответам, не возражал. «Возможно, вы правы. Возможно, вы знаете эту книгу лучше меня».

Монография по этой переписке выходит в апреле. Её автор, профессор Хироши Яманака, говорит, что это переворачивает разговор о Фолкнере как о «южном писателе»: «Его поняли в Японии раньше и глубже, чем в Америке. Это не случайно».

Издательство Bergen Forlag опубликовало необычный роман норвежской писательницы Ингрид Стольберг под названием «Drøm av steinen» (Сон о камне). Уникальность проекта в том, что произведение написано на древненорвежском языке XIV века, который вышел из повседневного употребления около 400 лет назад.

Стольберг потратила пять лет на изучение исторических текстов, хроник и древних саг, чтобы восстановить живость мёртвого языка. «Я хотела не просто скопировать средневековые фразы, — объясняет писательница. — Я хотела оживить язык, сделать его гибким, способным выражать эмоции современного человека».

Роман рассказывает о девушке в средневековой норвежской деревне, которая обладает странным даром — видеть прошлое через касание камней. Сюжет сочетает мистицизм с глубоким историческим анализом.

Проект привлёк внимание языковедов из Оксфорда и Сорбонны. Лингвист Вернер Шульце организовал международную команду из 8 филологов, которые создали параллельный англоязычный перевод с подробным комментарием каждого архаичного выражения.

«Это не просто литературный проект, — говорит Шульце. — Это акт лингвистического воскрешения. Каждое слово в переводе требует исторического контекста, культурного объяснения».

Книга уже получила европейскую премию за инновацию в литературе и вызвала волну интереса среди любителей истории языка. Издательства в 12 странах выразили желание издать перевод.