Готорн приписал лишнюю букву к фамилии, чтобы откреститься от предка-палача. Не особо помогло

Сегодня. 4 июля. 222 года со дня рождения человека, который всю жизнь стыдился собственной фамилии.

Ну как — стыдился. Хатторн. Родился он Натаниелем Хатторном (Hathorne), а к двадцати с лишним годам взял и вписал туда лишнюю «w». Готорн. Хоторн. Звучит благороднее, правда? А теперь — почему.

Его прадед, Джон Хатторн, был судьёй на процессах салемских ведьм в 1692 году. Одним из тех, кто отправлял женщин на виселицу без малейших сомнений и, что важно, без единого раскаяния до конца жизни. Молодой Натаниель, читая семейные хроники, натыкался на это снова и снова, и в груди у него, судя по письмам, что-то дёргалось — точно не от гордости.

Буква не спасла. Тень предка-палача преследовала его в прозе десятилетиями. «Алая буква» (1850) — это, по сути, книга о публичном позоре, о клейме, о пуританском обществе, готовом сжечь любого за инакость. Совпадение? Вряд ли.

Ирония тут двойная.

Готорн писал о лицемерии пуритан — сам будучи потомком тех самых пуритан, что вешали людей за колдовство. Он словно расплачивался за грехи рода чернилами, десятилетие за десятилетием, роман за романом.

Родился он в Салеме, штат Массачусетс, 4 июля 1804 года. Отец — капитан дальнего плавания, умер от жёлтой лихорадки, когда Натаниелю было четыре. Мать после этого практически заперлась в четырёх стенах на долгие годы — семейная черта, судя по всему: сам Готорн потом двенадцать лет после колледжа просидит затворником в комнате над лавкой матери, читая и сочиняя, почти никому не показываясь.

Двенадцать лет. Просто вдумайтесь. Не два, не пять — двенадцать лет добровольного одиночества, из которого он вышел уже сформировавшимся мрачным гением с папкой коротких рассказов и абсолютно нулевой популярностью.

Потом — Брук-Фарм, трансцендентальная коммуна, куда Готорн сунулся в 1841-м в поисках... чего? Идеальной жизни, наверное. Ушёл через несколько месяцев разочарованным: копать грядки оказалось куда скучнее, чем звучало на бумаге у Эмерсона.

А ещё Готорн дружил с Германом Мелвиллом. Крепко дружил — настолько, что Мелвилл посвятил ему «Моби Дика». Целиком. Книгу, ныне считающуюся одним из величайших американских романов, посвятил соседу по Беркширским холмам, с которым они часами говорили о литературе и, по слухам современников, друг другу слегка нравились — в том смысле, в каком принято было тогда не уточнять.

«Дом с семью фронтонами» (1851) вышел следом за «Алой буквой» — и там опять же семейное проклятие, наследственный грех, дом, буквально пропитанный виной предков. Готорн явно не мог остановиться, пережёвывая одну и ту же кость: расплата за грехи отцов настигает детей, хотят они того или нет.

Служил он ещё и таможенным чиновником в Салеме — и, что забавно, именно потеря этой должности (его уволили при смене администрации) подтолкнула к написанию «Алой буквы». Уволили — сел, написал шедевр. Не самый плохой план Б, честно говоря.

Франклин Пирс — да, тот самый, четырнадцатый президент США — был его однокурсником по Боудин-колледжу и близким другом на всю жизнь. Готорн написал ему предвыборную биографию, местами весьма приукрашенную, а в благодарность получил должность консула в Ливерпуле. Литература и политика, как выясняется, дружили задолго до появления твиттера.

Умер он в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо. Без драмы, которой было полно в его собственных книгах.

Влияние? Огромное — и не всегда очевидное. Без Готорна не было бы того американского психологизма, который потом подхватят Генри Джеймс, Фолкнер, да и весь южный готический роман целиком. Вина, стыд, наследственность греха — вот его главные инструменты, и ими до сих пор пользуется половина современной прозы, просто не всегда об этом помня.

222 года. Лишняя буква в фамилии так и осталась при нём — Hawthorne, не Hathorne. Предка-судью это, конечно, не реабилитировало. Но себя он, кажется, отчасти простил — на бумаге, единственным доступным ему способом.