Лента контента

Двести двадцать два года назад, 4 июля 1804 года, в портовом городке Салем родился мальчик, которому предстояло всю жизнь стесняться собственной фамилии.

Фамилия была — Хэторн. Hathorne. Его прапрадед, судья Джон Хэторн, в 1692 году отправил на виселицу девятнадцать человек по делу о салемских ведьмах. Без адвокатов, без доказательств, по одним только истерическим показаниям соседских девочек. Судья потом ни разу не извинился. Ни разу. Умер спокойно, в собственной постели, с чистой совестью — по крайней мере так считается.

Правнук совести не унаследовал, зато унаследовал стыд. Уже взрослым, начав печататься, он добавил в фамилию букву w — стало Hawthorne, Готорн. Мелочь, казалось бы. Косметика. Но копните глубже — и окажется, что вся его проза выросла именно из этой попытки откреститься от предка и одновременно расквитаться с ним на бумаге.

Двенадцать лет — вот сколько Натаниэль Готорн провёл практически затворником в родительском доме после колледжа. Друзья потом называли его «самым одиноким человеком в Америке». Он не выходил из комнаты сутками, писал короткие рассказы, которые никто не покупал, сжигал первую версию романа целиком (было и такое — рукопись «Фэншо» полетела в камин), и параллельно работал то таможенным инспектором, то землемером на угольном складе. Романтическая идиллия литературной карьеры — это не про него. Скорее унылая бухгалтерия пополам с депрессией.

А потом — 1850 год. «Алая буква».

История простая до неприличия: женщину уличают в супружеской измене, заставляют всю жизнь носить на груди вышитую алую A — adultery. Позор напоказ, вечно, при свете дня. Готорн писал это не абстрактно. Он писал про Салем — про город, где публичное клеймо стало формой казни задолго до всякой виселицы. Роман раскупили за десять дней. Критики визжали от возмущения — слишком смело для пуританской Новой Англии, слишком сочувственно к «падшей женщине». Читатели визжали от восторга по той же самой причине.

Спустя два года вышел «Дом о семи фронтонах» — снова про родовое проклятие, снова про грех отцов, который аукается детям через поколения. Совпадение? Ну да, конечно.

При этом человеком Готорн был странным собеседником даже для своих современников. Дружил с Германом Мелвиллом — тот вообще посвятил ему «Моби Дика», называл едва ли не гением. Готорн отвечал сдержанно, письма писал сухие, встречи назначал редко. Мелвилл, кажется, влюбился в его прозу сильнее, чем Готорн хоть в кого-либо за всю жизнь.

Зато с однокурсником по колледжу — будущим президентом США Франклином Пирсом — приятельствовал крепко и практично. Написал ему предвыборную биографию (откровенно приукрашенную, чего уж), Пирс победил и в благодарность назначил друга консулом в Ливерпуле. Синекура на четыре года, солидный доход, минимум обязанностей. Так провинциальный затворник ненадолго стал американским дипломатом в Британии — и, говорят, был этому факту сам порядком удивлён.

Умер он тоже по-своему символично: во сне, в гостиничном номере, во время путешествия всё с тем же Пирсом. Утром друг зашёл разбудить — а Готорн уже не дышал, лицо спокойное, будто просто досмотрел сон до конца. Ему было пятьдесят девять.

Влияние на литературу — вот тут можно долго перечислять фамилии: Генри Джеймс называл его первым по-настоящему американским психологом в прозе, Фолкнер учился у него работе с виной как с наследственным грузом, весь жанр американской готики вырос из его коротких рассказов про пуританскую тьму. Но если коротко: до Готорна американская литература рассказывала истории. После Готорна она начала копаться в мотивах — почему герой поступил так, а не иначе, и что с этим грехом делать дальше, если его нельзя ни искупить, ни забыть.

Он так и не простил своего предка-судью. Зато написал книгу, которую читают спустя почти два века — про то, что клеймо позора никогда не остаётся только на груди того, кому его пришили. Оно расползается на всех вокруг. Джон Хэторн этого не понимал. Его правнук понял — и превратил понимание в литературу.

Стыдно. Вот, собственно, и всё, что нужно знать о детстве Натаниэля Готорна, чтобы понять, откуда взялась «Алая буква». Его предок, судья Джон Хаторн, в 1692 году штамповал смертные приговоры «ведьмам» Салема с таким энтузиазмом, что даже среди коллег-фанатиков выделялся особой беспощадностью. Ни один осуждённый им человек не получил помилования. Ни разу он не раскаялся публично. Натаниэль родился 4 июля 1804-го, спустя сто с лишним лет после той речи — и всю жизнь тащил этот груз, как чемодан без ручки.

Он добавил в фамилию букву «w». Хаторн стал Готорном. Мелочь, казалось бы — а по сути, попытка откреститься от собственной крови чернилами. Работает такой трюк вообще? Вряд ли. Но попытаться стоило.

После колледжа в Боудойне (где, кстати, его однокурсником был будущий президент США Франклин Пирс — деталь, которая аукнется позже) Готорн исчез. Буквально. Двенадцать лет он просидел в родительском доме в Салеме, почти не показываясь на люди, сочиняя рассказы, которые никто толком не покупал. Сам себя он называл «самым безвестным литератором Америки» — и, честно говоря, не преувеличивал.

Темнота. Одиночество, одна свеча, скрип половиц старого дома — примерно так это выглядело изнутри. А снаружи — просто чудак, который не выходит из комнаты и пишет какие-то мрачные истории про пуритан и грех.

Потом наступил 1849 год, и жизнь дала Готорну пинок такой силы, что он наконец сел за главный роман. Его уволили с таможни в Салеме — не за провинность, а по банальной политической причине: сменилась администрация, а он числился не в той партии. Готорн взбесился. По-настоящему, зло, до дрожи в руках взбесился — и этот гнев вылился в едкое предисловие к «Алой букве», где он высмеял всех бывших коллег поимённо. Некоторые салемские чиновники после публикации перестали с ним здороваться на улице. Ну а роман вышел в 1850-м и разошёлся за десять дней тиражом в две с половиной тысячи экземпляров — по тем временам оглушительный успех.

О чём книга? Женщина, Эстер Прин, рожает ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и вынуждена всю оставшуюся жизнь носить на груди вышитую алую букву «A» — Adulteress, прелюбодейка. Казалось бы, стандартная мораль про грех и наказание. Только вот незадача: Готорн не осуждает свою героиню. Он делает её единственным по-настоящему целым человеком во всей книге, тогда как святоши-пуритане вокруг неё оказываются лицемерами, трусами и мстительными ничтожествами. Для консервативной Америки середины XIX века это было почти диверсией — сочувствие к «падшей женщине» вместо привычного пальца у виска.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — история о родовом проклятии, тянущемся из поколения в поколение из-за одного давнего преступления предка. Читайте: это буквально автобиография в жанре готики. Готорн переписывал грех своего прадеда-палача снова и снова, в разных декорациях, будто пытаясь наконец от него избавиться. Не получилось. Но литература от этого только выиграла.

А ещё был Мелвилл. Летом 1850 года они встретились на пикнике в Беркширских горах — и между ними вспыхнуло что-то стремительное и почти лихорадочное. Мелвилл, моложе на пятнадцать лет, засыпал Готорна письмами, признавался, что после встречи с ним «испытал огненное ощущение бесконечности», и в итоге посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженной формулировкой «в знак восхищения его гением». Готорн отвечал сдержаннее. Дружба сгорела так же быстро, как вспыхнула: через несколько лет переписка почти прекратилась, и Мелвилл до конца жизни, кажется, так и не оправился от этого охлаждения. Историки литературы до сих пор спорят, что там вообще произошло — просто несовпадение темпераментов или что-то большее. Однозначного ответа нет, и, наверное, уже не будет.

Забавная деталь: тот самый однокурсник Франклин Пирс, дослужившийся до президентского кресла, назначил Готорна консулом США в Ливерпуле — в благодарность за предвыборную биографию, которую писатель для него состряпал. Биографию, изрядно приукрашенную и удобно замолчавшую позицию Пирса по рабству. Литература и политика, знаете ли, дружат давно и без особых угрызений совести.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо, без драмы — что довольно иронично для человека, всю жизнь писавшего о неотвратимости расплаты за грехи.

Что в итоге? Готорн изобрёл рецепт, которым американская литература пользуется до сих пор: моральная неоднозначность вместо чёрно-белых ярлыков, символ вместо прямого высказывания, вина как наследственная болезнь, передающаяся через поколения. Без него не было бы ни южной готики Фолкнера, ни психологической прозы Генри Джеймса. Всё началось с одного стыдливого человека, который двенадцать лет просидел взаперти, пытаясь спрятаться от собственной фамилии — и вместо этого написал книгу, которую спрятать не удалось никому.

Сегодня. 4 июля. 222 года со дня рождения человека, который всю жизнь стыдился собственной фамилии.

Ну как — стыдился. Хатторн. Родился он Натаниелем Хатторном (Hathorne), а к двадцати с лишним годам взял и вписал туда лишнюю «w». Готорн. Хоторн. Звучит благороднее, правда? А теперь — почему.

Его прадед, Джон Хатторн, был судьёй на процессах салемских ведьм в 1692 году. Одним из тех, кто отправлял женщин на виселицу без малейших сомнений и, что важно, без единого раскаяния до конца жизни. Молодой Натаниель, читая семейные хроники, натыкался на это снова и снова, и в груди у него, судя по письмам, что-то дёргалось — точно не от гордости.

Буква не спасла. Тень предка-палача преследовала его в прозе десятилетиями. «Алая буква» (1850) — это, по сути, книга о публичном позоре, о клейме, о пуританском обществе, готовом сжечь любого за инакость. Совпадение? Вряд ли.

Ирония тут двойная.

Готорн писал о лицемерии пуритан — сам будучи потомком тех самых пуритан, что вешали людей за колдовство. Он словно расплачивался за грехи рода чернилами, десятилетие за десятилетием, роман за романом.

Родился он в Салеме, штат Массачусетс, 4 июля 1804 года. Отец — капитан дальнего плавания, умер от жёлтой лихорадки, когда Натаниелю было четыре. Мать после этого практически заперлась в четырёх стенах на долгие годы — семейная черта, судя по всему: сам Готорн потом двенадцать лет после колледжа просидит затворником в комнате над лавкой матери, читая и сочиняя, почти никому не показываясь.

Двенадцать лет. Просто вдумайтесь. Не два, не пять — двенадцать лет добровольного одиночества, из которого он вышел уже сформировавшимся мрачным гением с папкой коротких рассказов и абсолютно нулевой популярностью.

Потом — Брук-Фарм, трансцендентальная коммуна, куда Готорн сунулся в 1841-м в поисках... чего? Идеальной жизни, наверное. Ушёл через несколько месяцев разочарованным: копать грядки оказалось куда скучнее, чем звучало на бумаге у Эмерсона.

А ещё Готорн дружил с Германом Мелвиллом. Крепко дружил — настолько, что Мелвилл посвятил ему «Моби Дика». Целиком. Книгу, ныне считающуюся одним из величайших американских романов, посвятил соседу по Беркширским холмам, с которым они часами говорили о литературе и, по слухам современников, друг другу слегка нравились — в том смысле, в каком принято было тогда не уточнять.

«Дом с семью фронтонами» (1851) вышел следом за «Алой буквой» — и там опять же семейное проклятие, наследственный грех, дом, буквально пропитанный виной предков. Готорн явно не мог остановиться, пережёвывая одну и ту же кость: расплата за грехи отцов настигает детей, хотят они того или нет.

Служил он ещё и таможенным чиновником в Салеме — и, что забавно, именно потеря этой должности (его уволили при смене администрации) подтолкнула к написанию «Алой буквы». Уволили — сел, написал шедевр. Не самый плохой план Б, честно говоря.

Франклин Пирс — да, тот самый, четырнадцатый президент США — был его однокурсником по Боудин-колледжу и близким другом на всю жизнь. Готорн написал ему предвыборную биографию, местами весьма приукрашенную, а в благодарность получил должность консула в Ливерпуле. Литература и политика, как выясняется, дружили задолго до появления твиттера.

Умер он в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо. Без драмы, которой было полно в его собственных книгах.

Влияние? Огромное — и не всегда очевидное. Без Готорна не было бы того американского психологизма, который потом подхватят Генри Джеймс, Фолкнер, да и весь южный готический роман целиком. Вина, стыд, наследственность греха — вот его главные инструменты, и ими до сих пор пользуется половина современной прозы, просто не всегда об этом помня.

222 года. Лишняя буква в фамилии так и осталась при нём — Hawthorne, не Hathorne. Предка-судью это, конечно, не реабилитировало. Но себя он, кажется, отчасти простил — на бумаге, единственным доступным ему способом.