Лента контента

Двести двадцать два года назад, 4 июля 1804 года, в портовом городке Салем родился мальчик, которому предстояло всю жизнь стесняться собственной фамилии.

Фамилия была — Хэторн. Hathorne. Его прапрадед, судья Джон Хэторн, в 1692 году отправил на виселицу девятнадцать человек по делу о салемских ведьмах. Без адвокатов, без доказательств, по одним только истерическим показаниям соседских девочек. Судья потом ни разу не извинился. Ни разу. Умер спокойно, в собственной постели, с чистой совестью — по крайней мере так считается.

Правнук совести не унаследовал, зато унаследовал стыд. Уже взрослым, начав печататься, он добавил в фамилию букву w — стало Hawthorne, Готорн. Мелочь, казалось бы. Косметика. Но копните глубже — и окажется, что вся его проза выросла именно из этой попытки откреститься от предка и одновременно расквитаться с ним на бумаге.

Двенадцать лет — вот сколько Натаниэль Готорн провёл практически затворником в родительском доме после колледжа. Друзья потом называли его «самым одиноким человеком в Америке». Он не выходил из комнаты сутками, писал короткие рассказы, которые никто не покупал, сжигал первую версию романа целиком (было и такое — рукопись «Фэншо» полетела в камин), и параллельно работал то таможенным инспектором, то землемером на угольном складе. Романтическая идиллия литературной карьеры — это не про него. Скорее унылая бухгалтерия пополам с депрессией.

А потом — 1850 год. «Алая буква».

История простая до неприличия: женщину уличают в супружеской измене, заставляют всю жизнь носить на груди вышитую алую A — adultery. Позор напоказ, вечно, при свете дня. Готорн писал это не абстрактно. Он писал про Салем — про город, где публичное клеймо стало формой казни задолго до всякой виселицы. Роман раскупили за десять дней. Критики визжали от возмущения — слишком смело для пуританской Новой Англии, слишком сочувственно к «падшей женщине». Читатели визжали от восторга по той же самой причине.

Спустя два года вышел «Дом о семи фронтонах» — снова про родовое проклятие, снова про грех отцов, который аукается детям через поколения. Совпадение? Ну да, конечно.

При этом человеком Готорн был странным собеседником даже для своих современников. Дружил с Германом Мелвиллом — тот вообще посвятил ему «Моби Дика», называл едва ли не гением. Готорн отвечал сдержанно, письма писал сухие, встречи назначал редко. Мелвилл, кажется, влюбился в его прозу сильнее, чем Готорн хоть в кого-либо за всю жизнь.

Зато с однокурсником по колледжу — будущим президентом США Франклином Пирсом — приятельствовал крепко и практично. Написал ему предвыборную биографию (откровенно приукрашенную, чего уж), Пирс победил и в благодарность назначил друга консулом в Ливерпуле. Синекура на четыре года, солидный доход, минимум обязанностей. Так провинциальный затворник ненадолго стал американским дипломатом в Британии — и, говорят, был этому факту сам порядком удивлён.

Умер он тоже по-своему символично: во сне, в гостиничном номере, во время путешествия всё с тем же Пирсом. Утром друг зашёл разбудить — а Готорн уже не дышал, лицо спокойное, будто просто досмотрел сон до конца. Ему было пятьдесят девять.

Влияние на литературу — вот тут можно долго перечислять фамилии: Генри Джеймс называл его первым по-настоящему американским психологом в прозе, Фолкнер учился у него работе с виной как с наследственным грузом, весь жанр американской готики вырос из его коротких рассказов про пуританскую тьму. Но если коротко: до Готорна американская литература рассказывала истории. После Готорна она начала копаться в мотивах — почему герой поступил так, а не иначе, и что с этим грехом делать дальше, если его нельзя ни искупить, ни забыть.

Он так и не простил своего предка-судью. Зато написал книгу, которую читают спустя почти два века — про то, что клеймо позора никогда не остаётся только на груди того, кому его пришили. Оно расползается на всех вокруг. Джон Хэторн этого не понимал. Его правнук понял — и превратил понимание в литературу.

222 года назад в Салеме родился человек, который всю жизнь пытался откреститься от собственной фамилии. В буквальном смысле — добавил одну букву. Звали его Натаниэль Готорн, и да, повод для этой колонки ровно такой, каким кажется: круглая дата, дежурный юбилей, повод порыться в биографии классика. Только вот биография у него оказалась куда интереснее дежурного повода.

Начнём с фамилии.

Прадед писателя, Джон Хаторн (Hathorne — без w), был одним из судей на процессах салемских ведьм в 1692 году. Приговаривал женщин к повешению, не морщился, и — что важно — никогда, ни разу не раскаялся публично. Другие судьи потом каялись, посыпали голову пеплом, просили прощения у Бога и общины. Хаторн — нет. Умер с чистой, по собственному мнению, совестью. Правнук так не считал.

Взрослый Натаниэль добавил в фамилию букву w — Hawthorne вместо Hathorne, — будто одна буква способна развести его с висельником-прадедом на приличную дистанцию. Не развела. Всю жизнь он писал, по сути, один и тот же текст: о том, как грех предков просачивается в кровь потомков, хочешь ты того или нет. Ирония в том, что спрятаться от фамилии он пытался, а от темы — никогда.

Детство, к слову, тоже не располагало к жизнерадостности. В девять лет мальчик повредил ногу — то ли играя в мяч, то ли ещё как, версии расходятся — и на несколько лет практически слёг. Читал запоем. Один. Тишина большого дома, вдовствующая мать, замкнутость — из таких ингредиентов редко выходят весельчаки. Зато писатели выходят отменные.

Боудин-колледж, дружба с будущим президентом США Франклином Пирсом (да, тем самым — не самым выдающимся президентом, но зато верным другом), а после — двенадцать лет почти отшельнической жизни в родительском доме. Сам Готорн называл этот период «моей темной комнатой». Писал рассказы, которые никто толком не покупал. Сборник «Дважды рассказанные истории» разошёлся так себе. Известность подступала медленно, будто нехотя.

Потом — эксперимент с утопией. Готорн вложил деньги и полгода жизни в коммуну Брук-Фарм, трансценденталистский проект «нового человека»: все равны, все пашут землю, все счастливы. Реальность оказалась грязнее теории — в буквальном смысле, навоз он там разгребал в прямом смысле слова. Разочарование потом аукнется в романе «Блайтдейл» — едкой, местами злой пародии на идеалистов, которые красиво говорят о братстве, а сами едва терпят друг друга за обедом.

Женитьба на Софии Пибоди свела его с кругом Эмерсона и Торо в Конкорде. Там же — дружба с Германом Мелвиллом, который был младше, восторженнее и однажды посвятил Готорну «Моби Дика». Целиком. Мелвилл писал ему письма, в которых признавался чуть ли не в литературной любви; Готорн отвечал сдержанно, вежливо, по-новоанглийски скупо. Дружба, впрочем, не помешала — «Моби Дик» с посвящением вышел, и Готорн его прочитал, и, кажется, оценил не в полной мере. Обидно, но так бывает.

1850 год. «Алая буква». Хестер Прин, вышитая на груди алая «A» — adultery, прелюбодеяние, — пуританское общество, обожающее наказывать чужой грех громче, чем замечать собственный. Тираж первого издания раскупили за десять дней, что для середины XIX века — уровень нынешнего вирусного хайпа. Книга не оправдывает Хестер и не осуждает её однозначно — и именно эта двусмысленность взбесила часть читателей и восхитила остальных. Готорн, кстати, потерял из-за предисловия к роману место таможенного инспектора в Салеме: наступил на хвост местным шишкам, слишком уж узнаваемо их описал. Мелочь, а неприятно.

Годом позже — «Дом о семи фронтонах». Родовое проклятие, семья Пинченов, расплачивающаяся поколениями за грех предка. Узнаёте сюжет? Правильно — это снова история его собственного прадеда-судьи, только переодетая в готический роман с трещинами в стенах и портретом, который будто следит за тобой. Автобиографии он не писал. Зато написал её дважды, спрятав за вымышленными фамилиями.

Темы, которыми Готорн болел всю жизнь — унаследованная вина, лицемерие благочестивых, тонкая грань между праведностью и жестокостью, — сделали его, по сути, изобретателем психологического романа в Америке. Без него не было бы позднего Генри Джеймса с его копанием во внутреннем мире героев. Фолкнер, вся его южная готика про родовые проклятья и грехи отцов, ложащиеся на плечи детей — прямой потомок готорновской интонации, хотя декорации сменились с Новой Англии на Миссисипи.

Умер он 19 мая 1864 года — во сне, в гостинице, во время поездки со старым другом Франклином Пирсом. Тихо. Без драмы, которой хватало в его книгах с избытком.

Вот и вся история человека, который поменял одну букву в фамилии и думал, что этого достаточно. Не достаточно. Стыд предков не смывается орфографией — зато из него, если повезёт, получается литература, которую читают спустя два века после того, как автора не стало.

222 года назад, 4 июля 1804-го, в портовом городке Салем родился мальчик по фамилии Хаторн. Просто запомните эту фамилию — Хаторн, без «w». Она ему ещё аукнется.

Прадед мальчика, судья Джон Хаторн, в 1692 году отправил на виселицу два десятка «салемских ведьм» — женщин, чья единственная вина заключалась в том, что соседям что-то привиделось, а истерия в маленьком пуританском городке разрасталась быстрее чумы. Ни один из палачей того процесса так и не раскаялся публично. Ни один — кроме, возможно, собственного правнука, который спустя полтора века вписал в свою фамилию лишнюю букву «w», лишь бы формально не быть Хаторном. Готорн. Так на бумаге появился человек, всю жизнь пытавшийся откреститься от того, что натворили его предки.

Стыд оказался на редкость плодотворным. Из него выросла, пожалуй, лучшая проза о вине в истории американской литературы.

В колледже Боудойн — том самом, куда он поступил без особого блеска, средненьким студентом — Готорн свёл дружбу с будущим президентом США Франклином Пирсом и поэтом Генри Лонгфелло. Компания подобралась удачная: один друг потом протащит его на непыльную государственную должность, другой станет крупнейшим поэтом страны. Сам же Готорн после выпуска на двенадцать лет практически исчез из виду. Запёрся в родительском доме в Салеме и писал. Просто писал, никому это особо не показывая, зарабатывая репутацию затворника ещё до того, как затворничество стало модной писательской позой.

Потом была таможня. Скучнейшая должность инспектора Салемской таможни — синекура, которую ему устроил всё тот же Пирс. Готорна с неё уволили в 1849-м из-за смены партии у власти; унижение оказалось таким сильным, что он слёг с лихорадкой в тот же вечер, как узнал новость. А через несколько месяцев умерла его мать. Вот из этого коктейля — ярости, стыда за предков-палачей и свежего горя — родился «Алый знак». Жена Софи потом рассказывала: застала мужа рыдающим над рукописью, когда он дописывал финальную сцену казни Хестер Принн на эшафоте. Не над своим горем плакал — над вымышленной героиней. Дописал книгу за считанные месяцы, что для него, копуши и перфекциониста, было почти рекордом.

Сюжет «Алого знака», думаю, все примерно помнят. Хестер Principal носит вышитую алую букву «A» — adultery, прелюбодеяние — а пуританский городок методично её за это уничтожает, притом что настоящий грешник, священник Артур Диммсдейл, беззазазанно читает проповеди с той же кафедры. Готорн, по сути, взял историю собственного предка-инквизитора и вывернул её наизнанку: теперь под лупу попадало не «преступление» женщины, а лицемерие и жестокость тех, кто её судил. Согласитесь, довольно смелый жест для человека, который стеснялся собственной родословной, — вместо того чтобы прятаться, он написал целый роман-обвинение.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — роман про родовое проклятие, которое преследует семью через поколения из-за грехов предка. Узнаёте тему? Готорн вообще писал один и тот же текст всю жизнь, просто разными словами: вина не смывается, она передаётся по наследству вместе с фамилией и домом. Кстати, дом в романе списан с вполне реального салемского особняка — он существует до сих пор, туристы туда толпами ходят, хотя изначальный владелец к семье Готорнов отношения не имел никакого.

Отдельная история — дружба с Германом Мелвиллом. Они познакомились в 1850-м на пикнике, когда Мелвилл, младше на пятнадцать лет и ещё не написавший «Моби Дика», являлся уже фанатом «Алого знака». Переписка между ними — это отдельный литературный памятник: Мелвилл писал восторженные, почти лихорадочные письма о родстве душ, а сдержанный Готорн отвечал вежливо и коротко. «Моби Дика» Мелвилл в итоге посвятил ему — «в знак восхищения его гением». Многие литературоведы до сих пор спорят, что там было — просто интеллектуальная влюблённость или что-то большее. Готорн, впрочем, эту дружбу довольно быстро свернул и переехал в другой город. Ответить взаимностью на такой напор — видимо, оказалось выше его сил.

Жил он ещё и в утопической коммуне Брук-Фарм — эксперимент трансценденталистов по построению справедливого общества через совместный физический труд и философские беседы. Продержался там меньше года. Разочарование получилось таким глубоким, что позже он высмеял всю затею в «Романе о Блайтдейле», не пожалев ни коммунаров, ни их идеалов.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, в гостинице во время путешествия — компанию ему составлял тот самый Франклин Пирс, уже бывший президент. Точную причину смерти врачи так толком и не установили; предполагают что-то среднее между болезнью желудка и общим истощением. Пирс потом рассказывал, что за ужином накануне Готорн был необычно тих и весел одновременно — странное сочетание, но, зная его, вполне характерное.

Ирония на этом не закончилась. Судья Джон Хаторн, повесивший невинных женщин, остался в истории строчкой в учебнике да позорным пятном на родословной. А его правнук, добавивший одну несчастную букву в фамилию, стал автором, без которого невозможно представить американский психологический роман — от Генри Джеймса до Фолкнера с его южной виной, передающейся из поколения в поколение почти по той же схеме, что и в «Доме о семи фронтонах».

Стыд, значит, тоже может быть литературным инструментом. Причём куда более острым, чем гордость.

Двести двадцать два года. Дата не круглая, прямо скажем, не повод для салюта. Но у Натаниэля Готорна и без круглых дат хватает поводов для разговора — например, тот факт, что его прадед отправил на виселицу восемь женщин.

Да, именно так. Джон Хаторн — судья на процессах салемских ведьм 1692 года — не просто участвовал в этом позорище, а был одним из самых рьяных обвинителей. Единственным из судей, кто ни разу публично не раскаялся. Внук с этим жить не смог. Повзрослев, писатель добавил в фамилию букву «w» — Hathorne превратился в Hawthorne — чтобы хоть графически откреститься от предка-вешателя. Не помогло, конечно. Вина въелась в прозу настолько глубоко, что стала главной темой всей его карьеры.

Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — том самом городе. Отец, капитан дальнего плавания, умер, когда мальчику было четыре; мать после этого практически заперлась в комнате на долгие годы. Семейная черта, видимо. Потому что сам Натаниэль, окончив колледж, проделал похожий трюк: вернулся домой и на двенадцать лет — не на двенадцать дней, на двенадцать лет! — засел в комнате под крышей, которую сам называл «Owl's Nest», совиное гнездо. Писал. Сжигал написанное. Снова писал.

Что он делал всё это время? Читал, гулял по ночам (днём стеснялся показываться), сочинял рассказы и почти ничего не публиковал под своим именем. Друзья потом шутили, что если бы не женитьба на Софии Пибоди, он так и умер бы затворником в этом гнезде, никому не известным. Женитьба встряхнула. Но ненадолго — деньги закончились быстро, и Готорну пришлось идти на госслужбу, в таможню Салема. Работа скучная, зато стабильная. До тех пор, пока со сменой партии у власти его не уволили — банально, по политическим мотивам, как сейчас сказали бы, «за неблагонадёжность».

Вот тут и начинается самое интересное. Обиженный, безработный, разъярённый — Готорн садится и за считанные месяцы 1849–1850 годов пишет «Алую букву». Не роман мести конкретным чиновникам, нет. Роман о том, как пуританское общество методично уничтожает женщину за грех, который сама община втайне понимает и втайне же совершает. Хестер Принн носит вышитую алую «А» — adultery, прелюбодеяние — на груди, у всех на виду; а настоящий отец её ребёнка, священник Димсдейл, лицемерно молчит и медленно сгнивает изнутри от собственной трусости. Кто здесь настоящий грешник? Вопрос, который в 1850 году звучал как пощёчина. Книгу расхватали за десять дней. Скандал был знатный.

Спустя год — «Дом о семи фронтонах». И снова та же болячка: родовое проклятие, вина предков, которая тянется через поколения и отравляет потомков независимо от их собственных заслуг. Совпадение? Ну бросьте. Готорн просто писал о единственном, что его по-настоящему мучило — о фамильном грехе, который не смывается никакой сменой букв.

При этом человеком он был крайне неоднозначным. Дружба с Германом Мелвиллом — отдельная история, достойная сериала: молодой, взбалмошный Мелвилл влюбился в старшего коллегу почти на грани одержимости, посвятил ему «Моби Дика» с восторженным письмом («О, как я жажду написать что-то, что тронуло бы вас!»), заваливал длинными посланиями. Готорн отвечал сдержанно, вежливо, дистанцированно — а потом и вовсе отдалился. Что это было — неразделённая интеллектуальная страсть, гомоэротический подтекст (об этом спорят до сих пор литературоведы) или просто несовместимость темпераментов — только никто не знает. Мелвилл переживал разрыв тяжело. Готорн, кажется, даже не заметил.

Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм — экспериментом трансценденталистов, где интеллектуалы решили пахать землю руками и жить общиной, равенством и духовностью. Готорн вступил, продержался около года, разочаровался в физическом труде и в людях одновременно, сбежал — а потом высмеял всё затею в романе «Счастливые грёзы» (The Blithedale Romance). Соседям — Эмерсону, Торо — это, мягко говоря, не польстило.

Политическая карьера тоже вышла кривой. Друг по колледжу Франклин Пирс стал президентом США — Готорн написал ему предвыборную биографию (по сути, пропагандистский текст) и получил за это тёплое место консула в Ливерпуле. Неплохие деньги, приятная должность — вот только Пирс поддерживал рабовладельческий Юг, и это пятно осталось на репутации писателя навсегда. Принципиальности хватило на обличение пуританского лицемерия XVII века; на современную ему политику её как-то не осталось.

Литературно он совершил вещь, которую недооценивают до сих пор: отказался от однозначных моралей. У Готорна почти никогда нет чёткого ответа, кто прав, а кто виноват — только символы, тени, многослойные толкования, которые каждый читатель достраивает сам. Генри Джеймс потому назвёт его первым по-настоящему американским литературным гением — не потому, что лучше писал, а потому, что первым нащупал психологическую неоднозначность как метод. Без этой находки трудно представить ни Фолкнера с его проклятыми родами Юга, ни магический реализм Маркеса с проклятиями, тянущимися через поколения. Тень салемского гнезда дотянулась куда дальше, чем сам автор мог предположить.

Умер он в 1864 году, во сне, в гостинице в Нью-Гэмпшире — во время поездки с тем самым Пирсом, уже бывшим президентом. Тихо, без мучений, без свидетелей рядом. Врач так толком и не установил точную причину.

Ирония в том, что человек, всю жизнь пытавшийся стереть след своего предка-палача, сам оставил след куда более долгий и куда более значимый. Джона Хаторна помнят как пятно в истории юриспруденции. Натаниэля Готорна — как писателя, который превратил фамильный стыд в литературу, способную пережить три века. Не самый плохой итог для человека, начинавшего с попытки просто спрятаться в комнате под крышей.

Стыд.

Он преследовал этого человека всю жизнь — не абстрактный, книжный, а вполне конкретный, семейный, с именем и фамилией прадеда. С днём рождения, Натаниэль Готорн, — 222 года. Не круглая дата, но и не повод молчать: этот угрюмый затворник из Салема придумал американскую литературу такой, какой мы её знаем — с грехом, стыдом и вечным чувством вины, которое невозможно отмыть.

Начнём с фамилии. Собственно, с буквы «w». Прадед писателя, Джон Хаторн (Hathorne), был судьёй на Салемском процессе над ведьмами. Не просто судьёй — одним из самых рьяных. Отправлял на виселицу женщин по доносам истеричных девчонок, и делал это, судя по документам, с явным удовольствием. Единственный из всех салемских судей, кто ни разу — ни разу! — не раскаялся публично. Остальные потом посыпали голову пеплом, писали покаянные письма. Джон Хаторн — нет. Умер уверенный в своей правоте.

Натаниэль узнал об этом рано. И стыдился так сильно, что в юности добавил в фамилию лишнюю букву — просто чтобы её не путали с прадедовской. Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь? Как сказать. Человек, который переписывает собственное имя, чтобы откреститься от предка-палача, — это уже готовый сюжет для романа. Собственно, он его и написал. Только героиню назвал Эстер Принн.

«Алая буква» вышла в 1850 году и произвела эффект разорвавшейся бомбы — при том, что там почти ничего не происходит. Женщина изменила мужу. Родила ребёнка. Её заставили носить вышитую алую букву «А» на груди — adulteress, прелюбодейка — до конца дней. И всё. Никаких погонь, дуэлей, кораблекрушений. Просто триста страниц о том, как общество методично, с наслаждением уничтожает человека морально, пока тот физически ещё жив.

Критики того времени были в шоке. Не от сюжета — от того, что автор не осудил героиню. Не покарал её как следует, по канону. Готорн вообще отказался кого-либо судить в лоб; вместо этого он показал: настоящий грешник в этой истории — не женщина с буквой на груди, а святоша-священник, доведший дело до трагедии молчанием и трусостью. Пуритане такое не прощали. Впрочем, Готорн писал не для пуритан. Он писал против них — и попутно сводил счёты с прадедом.

Тут вообще стоит остановиться на минуту. Потому что многие думают: ну, классик, скукота, программа по литературе. А на деле перед нами человек, который двадцать лет просидел практически затворником в родительском доме, выходя только по вечерам, — и это не легенда, а факт биографии, зафиксированный им самим в письмах. Друзей у молодого Готорна почти не было. Компания — книги, тишина и, видимо, собственные демоны.

Потом всё изменилось. Он женился на Софии Пибоди — художнице, кстати, из семьи убеждённых трансценденталистов, — и на время перебрался в утопическую коммуну Брук-Фарм. Идея коммуны быстро опротивела: он честно признавался, что мотыжить грядки и одновременно философствовать о всеобщем братстве получается плохо. Слишком много навоза, слишком мало метафизики. Коммуну он бросил, но материал для «Романа о Блайтдейле» оттуда всё же вынес.

А дальше случилось знакомство, о котором нужно сказать отдельно. Герман Мелвилл. Да, тот самый, с китом. Молодой, восторженный писатель посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженным предисловием. Их переписка — отдельный литературный памятник: два американских гения, застрявшие в глуши Массачусетса, обсуждают зло, Бога и китов при свечах. Позже отношения охладели: Мелвилл слишком уж навязчиво искал в замкнутом Готорне родственную душу, а тот, как обычно, отстранился. Характер, что поделать.

«Дом о семи фронтонах» (1851) — снова про проклятие рода, снова про грех предков, аукающийся потомкам через поколения. Совпадение? Разумеется нет. Человек писал одну и ту же книгу всю жизнь, просто разными словами: расплата всегда приходит, вопрос лишь — когда и к кому. При этом сам Готорн вовсе не был угрюмым нытиком без чувства юмора. Друг детства и потом всю жизнь — Франклин Пирс, тот самый, что стал президентом США. Готорн написал ему предвыборную биографию (не лучшая страница репутации, чего уж там, чистой воды пиар), а Пирс в благодарность назначил его консулом в Ливерпуле. Неплохой бартер для писателя, который до того едва сводил концы с концами на гонорары.

Умер Готорн в 1864-м, во время путешествия с тем же Пирсом — уснул в гостинице в Нью-Гэмпшире и не проснулся. Спокойно, во сне, без мучений — редкая по тем временам милость. Пирс потом рассказывал, что за весь вечер накануне друг не сказал почти ни слова. Может, просто устал. А может — предчувствовал.

Что осталось после него? Помимо алой буквы, ставшей нарицательным символом задолго до появления слова «мем», — целая традиция американской психологической прозы. Генри Джеймс учился именно у него разбирать человеческую совесть по кирпичикам. Фолкнер унаследовал одержимость проклятым прошлым южных семей — точь-в-точь как у Готорна с домом о семи фронтонах. Даже сегодняшние авторы, пишущие про травму поколений, по сути пересказывают Готорна другим языком, просто не всегда об этом знают.

Ирония в том, что человек, стыдившийся прадеда-палача, в итоге стал куда более влиятельной фигурой американской истории, чем сам судья. Джона Хаторна помнят как позор Салема. Натаниэля Готорна — как совесть американской литературы.

Такой вот приговор. Только вынесенный уже не судом, а временем — и, как выясняется, куда более справедливый.

Стыдно. Вот, собственно, и всё, что нужно знать о детстве Натаниэля Готорна, чтобы понять, откуда взялась «Алая буква». Его предок, судья Джон Хаторн, в 1692 году штамповал смертные приговоры «ведьмам» Салема с таким энтузиазмом, что даже среди коллег-фанатиков выделялся особой беспощадностью. Ни один осуждённый им человек не получил помилования. Ни разу он не раскаялся публично. Натаниэль родился 4 июля 1804-го, спустя сто с лишним лет после той речи — и всю жизнь тащил этот груз, как чемодан без ручки.

Он добавил в фамилию букву «w». Хаторн стал Готорном. Мелочь, казалось бы — а по сути, попытка откреститься от собственной крови чернилами. Работает такой трюк вообще? Вряд ли. Но попытаться стоило.

После колледжа в Боудойне (где, кстати, его однокурсником был будущий президент США Франклин Пирс — деталь, которая аукнется позже) Готорн исчез. Буквально. Двенадцать лет он просидел в родительском доме в Салеме, почти не показываясь на люди, сочиняя рассказы, которые никто толком не покупал. Сам себя он называл «самым безвестным литератором Америки» — и, честно говоря, не преувеличивал.

Темнота. Одиночество, одна свеча, скрип половиц старого дома — примерно так это выглядело изнутри. А снаружи — просто чудак, который не выходит из комнаты и пишет какие-то мрачные истории про пуритан и грех.

Потом наступил 1849 год, и жизнь дала Готорну пинок такой силы, что он наконец сел за главный роман. Его уволили с таможни в Салеме — не за провинность, а по банальной политической причине: сменилась администрация, а он числился не в той партии. Готорн взбесился. По-настоящему, зло, до дрожи в руках взбесился — и этот гнев вылился в едкое предисловие к «Алой букве», где он высмеял всех бывших коллег поимённо. Некоторые салемские чиновники после публикации перестали с ним здороваться на улице. Ну а роман вышел в 1850-м и разошёлся за десять дней тиражом в две с половиной тысячи экземпляров — по тем временам оглушительный успех.

О чём книга? Женщина, Эстер Прин, рожает ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и вынуждена всю оставшуюся жизнь носить на груди вышитую алую букву «A» — Adulteress, прелюбодейка. Казалось бы, стандартная мораль про грех и наказание. Только вот незадача: Готорн не осуждает свою героиню. Он делает её единственным по-настоящему целым человеком во всей книге, тогда как святоши-пуритане вокруг неё оказываются лицемерами, трусами и мстительными ничтожествами. Для консервативной Америки середины XIX века это было почти диверсией — сочувствие к «падшей женщине» вместо привычного пальца у виска.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — история о родовом проклятии, тянущемся из поколения в поколение из-за одного давнего преступления предка. Читайте: это буквально автобиография в жанре готики. Готорн переписывал грех своего прадеда-палача снова и снова, в разных декорациях, будто пытаясь наконец от него избавиться. Не получилось. Но литература от этого только выиграла.

А ещё был Мелвилл. Летом 1850 года они встретились на пикнике в Беркширских горах — и между ними вспыхнуло что-то стремительное и почти лихорадочное. Мелвилл, моложе на пятнадцать лет, засыпал Готорна письмами, признавался, что после встречи с ним «испытал огненное ощущение бесконечности», и в итоге посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженной формулировкой «в знак восхищения его гением». Готорн отвечал сдержаннее. Дружба сгорела так же быстро, как вспыхнула: через несколько лет переписка почти прекратилась, и Мелвилл до конца жизни, кажется, так и не оправился от этого охлаждения. Историки литературы до сих пор спорят, что там вообще произошло — просто несовпадение темпераментов или что-то большее. Однозначного ответа нет, и, наверное, уже не будет.

Забавная деталь: тот самый однокурсник Франклин Пирс, дослужившийся до президентского кресла, назначил Готорна консулом США в Ливерпуле — в благодарность за предвыборную биографию, которую писатель для него состряпал. Биографию, изрядно приукрашенную и удобно замолчавшую позицию Пирса по рабству. Литература и политика, знаете ли, дружат давно и без особых угрызений совести.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо, без драмы — что довольно иронично для человека, всю жизнь писавшего о неотвратимости расплаты за грехи.

Что в итоге? Готорн изобрёл рецепт, которым американская литература пользуется до сих пор: моральная неоднозначность вместо чёрно-белых ярлыков, символ вместо прямого высказывания, вина как наследственная болезнь, передающаяся через поколения. Без него не было бы ни южной готики Фолкнера, ни психологической прозы Генри Джеймса. Всё началось с одного стыдливого человека, который двенадцать лет просидел взаперти, пытаясь спрятаться от собственной фамилии — и вместо этого написал книгу, которую спрятать не удалось никому.

Сегодня. 4 июля. 222 года со дня рождения человека, который всю жизнь стыдился собственной фамилии.

Ну как — стыдился. Хатторн. Родился он Натаниелем Хатторном (Hathorne), а к двадцати с лишним годам взял и вписал туда лишнюю «w». Готорн. Хоторн. Звучит благороднее, правда? А теперь — почему.

Его прадед, Джон Хатторн, был судьёй на процессах салемских ведьм в 1692 году. Одним из тех, кто отправлял женщин на виселицу без малейших сомнений и, что важно, без единого раскаяния до конца жизни. Молодой Натаниель, читая семейные хроники, натыкался на это снова и снова, и в груди у него, судя по письмам, что-то дёргалось — точно не от гордости.

Буква не спасла. Тень предка-палача преследовала его в прозе десятилетиями. «Алая буква» (1850) — это, по сути, книга о публичном позоре, о клейме, о пуританском обществе, готовом сжечь любого за инакость. Совпадение? Вряд ли.

Ирония тут двойная.

Готорн писал о лицемерии пуритан — сам будучи потомком тех самых пуритан, что вешали людей за колдовство. Он словно расплачивался за грехи рода чернилами, десятилетие за десятилетием, роман за романом.

Родился он в Салеме, штат Массачусетс, 4 июля 1804 года. Отец — капитан дальнего плавания, умер от жёлтой лихорадки, когда Натаниелю было четыре. Мать после этого практически заперлась в четырёх стенах на долгие годы — семейная черта, судя по всему: сам Готорн потом двенадцать лет после колледжа просидит затворником в комнате над лавкой матери, читая и сочиняя, почти никому не показываясь.

Двенадцать лет. Просто вдумайтесь. Не два, не пять — двенадцать лет добровольного одиночества, из которого он вышел уже сформировавшимся мрачным гением с папкой коротких рассказов и абсолютно нулевой популярностью.

Потом — Брук-Фарм, трансцендентальная коммуна, куда Готорн сунулся в 1841-м в поисках... чего? Идеальной жизни, наверное. Ушёл через несколько месяцев разочарованным: копать грядки оказалось куда скучнее, чем звучало на бумаге у Эмерсона.

А ещё Готорн дружил с Германом Мелвиллом. Крепко дружил — настолько, что Мелвилл посвятил ему «Моби Дика». Целиком. Книгу, ныне считающуюся одним из величайших американских романов, посвятил соседу по Беркширским холмам, с которым они часами говорили о литературе и, по слухам современников, друг другу слегка нравились — в том смысле, в каком принято было тогда не уточнять.

«Дом с семью фронтонами» (1851) вышел следом за «Алой буквой» — и там опять же семейное проклятие, наследственный грех, дом, буквально пропитанный виной предков. Готорн явно не мог остановиться, пережёвывая одну и ту же кость: расплата за грехи отцов настигает детей, хотят они того или нет.

Служил он ещё и таможенным чиновником в Салеме — и, что забавно, именно потеря этой должности (его уволили при смене администрации) подтолкнула к написанию «Алой буквы». Уволили — сел, написал шедевр. Не самый плохой план Б, честно говоря.

Франклин Пирс — да, тот самый, четырнадцатый президент США — был его однокурсником по Боудин-колледжу и близким другом на всю жизнь. Готорн написал ему предвыборную биографию, местами весьма приукрашенную, а в благодарность получил должность консула в Ливерпуле. Литература и политика, как выясняется, дружили задолго до появления твиттера.

Умер он в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо. Без драмы, которой было полно в его собственных книгах.

Влияние? Огромное — и не всегда очевидное. Без Готорна не было бы того американского психологизма, который потом подхватят Генри Джеймс, Фолкнер, да и весь южный готический роман целиком. Вина, стыд, наследственность греха — вот его главные инструменты, и ими до сих пор пользуется половина современной прозы, просто не всегда об этом помня.

222 года. Лишняя буква в фамилии так и осталась при нём — Hawthorne, не Hathorne. Предка-судью это, конечно, не реабилитировало. Но себя он, кажется, отчасти простил — на бумаге, единственным доступным ему способом.