Лента контента

222 года назад, 4 июля 1804-го, в портовом городке Салем родился мальчик по фамилии Хаторн. Просто запомните эту фамилию — Хаторн, без «w». Она ему ещё аукнется.

Прадед мальчика, судья Джон Хаторн, в 1692 году отправил на виселицу два десятка «салемских ведьм» — женщин, чья единственная вина заключалась в том, что соседям что-то привиделось, а истерия в маленьком пуританском городке разрасталась быстрее чумы. Ни один из палачей того процесса так и не раскаялся публично. Ни один — кроме, возможно, собственного правнука, который спустя полтора века вписал в свою фамилию лишнюю букву «w», лишь бы формально не быть Хаторном. Готорн. Так на бумаге появился человек, всю жизнь пытавшийся откреститься от того, что натворили его предки.

Стыд оказался на редкость плодотворным. Из него выросла, пожалуй, лучшая проза о вине в истории американской литературы.

В колледже Боудойн — том самом, куда он поступил без особого блеска, средненьким студентом — Готорн свёл дружбу с будущим президентом США Франклином Пирсом и поэтом Генри Лонгфелло. Компания подобралась удачная: один друг потом протащит его на непыльную государственную должность, другой станет крупнейшим поэтом страны. Сам же Готорн после выпуска на двенадцать лет практически исчез из виду. Запёрся в родительском доме в Салеме и писал. Просто писал, никому это особо не показывая, зарабатывая репутацию затворника ещё до того, как затворничество стало модной писательской позой.

Потом была таможня. Скучнейшая должность инспектора Салемской таможни — синекура, которую ему устроил всё тот же Пирс. Готорна с неё уволили в 1849-м из-за смены партии у власти; унижение оказалось таким сильным, что он слёг с лихорадкой в тот же вечер, как узнал новость. А через несколько месяцев умерла его мать. Вот из этого коктейля — ярости, стыда за предков-палачей и свежего горя — родился «Алый знак». Жена Софи потом рассказывала: застала мужа рыдающим над рукописью, когда он дописывал финальную сцену казни Хестер Принн на эшафоте. Не над своим горем плакал — над вымышленной героиней. Дописал книгу за считанные месяцы, что для него, копуши и перфекциониста, было почти рекордом.

Сюжет «Алого знака», думаю, все примерно помнят. Хестер Principal носит вышитую алую букву «A» — adultery, прелюбодеяние — а пуританский городок методично её за это уничтожает, притом что настоящий грешник, священник Артур Диммсдейл, беззазазанно читает проповеди с той же кафедры. Готорн, по сути, взял историю собственного предка-инквизитора и вывернул её наизнанку: теперь под лупу попадало не «преступление» женщины, а лицемерие и жестокость тех, кто её судил. Согласитесь, довольно смелый жест для человека, который стеснялся собственной родословной, — вместо того чтобы прятаться, он написал целый роман-обвинение.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — роман про родовое проклятие, которое преследует семью через поколения из-за грехов предка. Узнаёте тему? Готорн вообще писал один и тот же текст всю жизнь, просто разными словами: вина не смывается, она передаётся по наследству вместе с фамилией и домом. Кстати, дом в романе списан с вполне реального салемского особняка — он существует до сих пор, туристы туда толпами ходят, хотя изначальный владелец к семье Готорнов отношения не имел никакого.

Отдельная история — дружба с Германом Мелвиллом. Они познакомились в 1850-м на пикнике, когда Мелвилл, младше на пятнадцать лет и ещё не написавший «Моби Дика», являлся уже фанатом «Алого знака». Переписка между ними — это отдельный литературный памятник: Мелвилл писал восторженные, почти лихорадочные письма о родстве душ, а сдержанный Готорн отвечал вежливо и коротко. «Моби Дика» Мелвилл в итоге посвятил ему — «в знак восхищения его гением». Многие литературоведы до сих пор спорят, что там было — просто интеллектуальная влюблённость или что-то большее. Готорн, впрочем, эту дружбу довольно быстро свернул и переехал в другой город. Ответить взаимностью на такой напор — видимо, оказалось выше его сил.

Жил он ещё и в утопической коммуне Брук-Фарм — эксперимент трансценденталистов по построению справедливого общества через совместный физический труд и философские беседы. Продержался там меньше года. Разочарование получилось таким глубоким, что позже он высмеял всю затею в «Романе о Блайтдейле», не пожалев ни коммунаров, ни их идеалов.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, в гостинице во время путешествия — компанию ему составлял тот самый Франклин Пирс, уже бывший президент. Точную причину смерти врачи так толком и не установили; предполагают что-то среднее между болезнью желудка и общим истощением. Пирс потом рассказывал, что за ужином накануне Готорн был необычно тих и весел одновременно — странное сочетание, но, зная его, вполне характерное.

Ирония на этом не закончилась. Судья Джон Хаторн, повесивший невинных женщин, остался в истории строчкой в учебнике да позорным пятном на родословной. А его правнук, добавивший одну несчастную букву в фамилию, стал автором, без которого невозможно представить американский психологический роман — от Генри Джеймса до Фолкнера с его южной виной, передающейся из поколения в поколение почти по той же схеме, что и в «Доме о семи фронтонах».

Стыд, значит, тоже может быть литературным инструментом. Причём куда более острым, чем гордость.

Двести двадцать два года. Дата не круглая, прямо скажем, не повод для салюта. Но у Натаниэля Готорна и без круглых дат хватает поводов для разговора — например, тот факт, что его прадед отправил на виселицу восемь женщин.

Да, именно так. Джон Хаторн — судья на процессах салемских ведьм 1692 года — не просто участвовал в этом позорище, а был одним из самых рьяных обвинителей. Единственным из судей, кто ни разу публично не раскаялся. Внук с этим жить не смог. Повзрослев, писатель добавил в фамилию букву «w» — Hathorne превратился в Hawthorne — чтобы хоть графически откреститься от предка-вешателя. Не помогло, конечно. Вина въелась в прозу настолько глубоко, что стала главной темой всей его карьеры.

Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — том самом городе. Отец, капитан дальнего плавания, умер, когда мальчику было четыре; мать после этого практически заперлась в комнате на долгие годы. Семейная черта, видимо. Потому что сам Натаниэль, окончив колледж, проделал похожий трюк: вернулся домой и на двенадцать лет — не на двенадцать дней, на двенадцать лет! — засел в комнате под крышей, которую сам называл «Owl's Nest», совиное гнездо. Писал. Сжигал написанное. Снова писал.

Что он делал всё это время? Читал, гулял по ночам (днём стеснялся показываться), сочинял рассказы и почти ничего не публиковал под своим именем. Друзья потом шутили, что если бы не женитьба на Софии Пибоди, он так и умер бы затворником в этом гнезде, никому не известным. Женитьба встряхнула. Но ненадолго — деньги закончились быстро, и Готорну пришлось идти на госслужбу, в таможню Салема. Работа скучная, зато стабильная. До тех пор, пока со сменой партии у власти его не уволили — банально, по политическим мотивам, как сейчас сказали бы, «за неблагонадёжность».

Вот тут и начинается самое интересное. Обиженный, безработный, разъярённый — Готорн садится и за считанные месяцы 1849–1850 годов пишет «Алую букву». Не роман мести конкретным чиновникам, нет. Роман о том, как пуританское общество методично уничтожает женщину за грех, который сама община втайне понимает и втайне же совершает. Хестер Принн носит вышитую алую «А» — adultery, прелюбодеяние — на груди, у всех на виду; а настоящий отец её ребёнка, священник Димсдейл, лицемерно молчит и медленно сгнивает изнутри от собственной трусости. Кто здесь настоящий грешник? Вопрос, который в 1850 году звучал как пощёчина. Книгу расхватали за десять дней. Скандал был знатный.

Спустя год — «Дом о семи фронтонах». И снова та же болячка: родовое проклятие, вина предков, которая тянется через поколения и отравляет потомков независимо от их собственных заслуг. Совпадение? Ну бросьте. Готорн просто писал о единственном, что его по-настоящему мучило — о фамильном грехе, который не смывается никакой сменой букв.

При этом человеком он был крайне неоднозначным. Дружба с Германом Мелвиллом — отдельная история, достойная сериала: молодой, взбалмошный Мелвилл влюбился в старшего коллегу почти на грани одержимости, посвятил ему «Моби Дика» с восторженным письмом («О, как я жажду написать что-то, что тронуло бы вас!»), заваливал длинными посланиями. Готорн отвечал сдержанно, вежливо, дистанцированно — а потом и вовсе отдалился. Что это было — неразделённая интеллектуальная страсть, гомоэротический подтекст (об этом спорят до сих пор литературоведы) или просто несовместимость темпераментов — только никто не знает. Мелвилл переживал разрыв тяжело. Готорн, кажется, даже не заметил.

Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм — экспериментом трансценденталистов, где интеллектуалы решили пахать землю руками и жить общиной, равенством и духовностью. Готорн вступил, продержался около года, разочаровался в физическом труде и в людях одновременно, сбежал — а потом высмеял всё затею в романе «Счастливые грёзы» (The Blithedale Romance). Соседям — Эмерсону, Торо — это, мягко говоря, не польстило.

Политическая карьера тоже вышла кривой. Друг по колледжу Франклин Пирс стал президентом США — Готорн написал ему предвыборную биографию (по сути, пропагандистский текст) и получил за это тёплое место консула в Ливерпуле. Неплохие деньги, приятная должность — вот только Пирс поддерживал рабовладельческий Юг, и это пятно осталось на репутации писателя навсегда. Принципиальности хватило на обличение пуританского лицемерия XVII века; на современную ему политику её как-то не осталось.

Литературно он совершил вещь, которую недооценивают до сих пор: отказался от однозначных моралей. У Готорна почти никогда нет чёткого ответа, кто прав, а кто виноват — только символы, тени, многослойные толкования, которые каждый читатель достраивает сам. Генри Джеймс потому назвёт его первым по-настоящему американским литературным гением — не потому, что лучше писал, а потому, что первым нащупал психологическую неоднозначность как метод. Без этой находки трудно представить ни Фолкнера с его проклятыми родами Юга, ни магический реализм Маркеса с проклятиями, тянущимися через поколения. Тень салемского гнезда дотянулась куда дальше, чем сам автор мог предположить.

Умер он в 1864 году, во сне, в гостинице в Нью-Гэмпшире — во время поездки с тем самым Пирсом, уже бывшим президентом. Тихо, без мучений, без свидетелей рядом. Врач так толком и не установил точную причину.

Ирония в том, что человек, всю жизнь пытавшийся стереть след своего предка-палача, сам оставил след куда более долгий и куда более значимый. Джона Хаторна помнят как пятно в истории юриспруденции. Натаниэля Готорна — как писателя, который превратил фамильный стыд в литературу, способную пережить три века. Не самый плохой итог для человека, начинавшего с попытки просто спрятаться в комнате под крышей.

Стыд.

Он преследовал этого человека всю жизнь — не абстрактный, книжный, а вполне конкретный, семейный, с именем и фамилией прадеда. С днём рождения, Натаниэль Готорн, — 222 года. Не круглая дата, но и не повод молчать: этот угрюмый затворник из Салема придумал американскую литературу такой, какой мы её знаем — с грехом, стыдом и вечным чувством вины, которое невозможно отмыть.

Начнём с фамилии. Собственно, с буквы «w». Прадед писателя, Джон Хаторн (Hathorne), был судьёй на Салемском процессе над ведьмами. Не просто судьёй — одним из самых рьяных. Отправлял на виселицу женщин по доносам истеричных девчонок, и делал это, судя по документам, с явным удовольствием. Единственный из всех салемских судей, кто ни разу — ни разу! — не раскаялся публично. Остальные потом посыпали голову пеплом, писали покаянные письма. Джон Хаторн — нет. Умер уверенный в своей правоте.

Натаниэль узнал об этом рано. И стыдился так сильно, что в юности добавил в фамилию лишнюю букву — просто чтобы её не путали с прадедовской. Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь? Как сказать. Человек, который переписывает собственное имя, чтобы откреститься от предка-палача, — это уже готовый сюжет для романа. Собственно, он его и написал. Только героиню назвал Эстер Принн.

«Алая буква» вышла в 1850 году и произвела эффект разорвавшейся бомбы — при том, что там почти ничего не происходит. Женщина изменила мужу. Родила ребёнка. Её заставили носить вышитую алую букву «А» на груди — adulteress, прелюбодейка — до конца дней. И всё. Никаких погонь, дуэлей, кораблекрушений. Просто триста страниц о том, как общество методично, с наслаждением уничтожает человека морально, пока тот физически ещё жив.

Критики того времени были в шоке. Не от сюжета — от того, что автор не осудил героиню. Не покарал её как следует, по канону. Готорн вообще отказался кого-либо судить в лоб; вместо этого он показал: настоящий грешник в этой истории — не женщина с буквой на груди, а святоша-священник, доведший дело до трагедии молчанием и трусостью. Пуритане такое не прощали. Впрочем, Готорн писал не для пуритан. Он писал против них — и попутно сводил счёты с прадедом.

Тут вообще стоит остановиться на минуту. Потому что многие думают: ну, классик, скукота, программа по литературе. А на деле перед нами человек, который двадцать лет просидел практически затворником в родительском доме, выходя только по вечерам, — и это не легенда, а факт биографии, зафиксированный им самим в письмах. Друзей у молодого Готорна почти не было. Компания — книги, тишина и, видимо, собственные демоны.

Потом всё изменилось. Он женился на Софии Пибоди — художнице, кстати, из семьи убеждённых трансценденталистов, — и на время перебрался в утопическую коммуну Брук-Фарм. Идея коммуны быстро опротивела: он честно признавался, что мотыжить грядки и одновременно философствовать о всеобщем братстве получается плохо. Слишком много навоза, слишком мало метафизики. Коммуну он бросил, но материал для «Романа о Блайтдейле» оттуда всё же вынес.

А дальше случилось знакомство, о котором нужно сказать отдельно. Герман Мелвилл. Да, тот самый, с китом. Молодой, восторженный писатель посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженным предисловием. Их переписка — отдельный литературный памятник: два американских гения, застрявшие в глуши Массачусетса, обсуждают зло, Бога и китов при свечах. Позже отношения охладели: Мелвилл слишком уж навязчиво искал в замкнутом Готорне родственную душу, а тот, как обычно, отстранился. Характер, что поделать.

«Дом о семи фронтонах» (1851) — снова про проклятие рода, снова про грех предков, аукающийся потомкам через поколения. Совпадение? Разумеется нет. Человек писал одну и ту же книгу всю жизнь, просто разными словами: расплата всегда приходит, вопрос лишь — когда и к кому. При этом сам Готорн вовсе не был угрюмым нытиком без чувства юмора. Друг детства и потом всю жизнь — Франклин Пирс, тот самый, что стал президентом США. Готорн написал ему предвыборную биографию (не лучшая страница репутации, чего уж там, чистой воды пиар), а Пирс в благодарность назначил его консулом в Ливерпуле. Неплохой бартер для писателя, который до того едва сводил концы с концами на гонорары.

Умер Готорн в 1864-м, во время путешествия с тем же Пирсом — уснул в гостинице в Нью-Гэмпшире и не проснулся. Спокойно, во сне, без мучений — редкая по тем временам милость. Пирс потом рассказывал, что за весь вечер накануне друг не сказал почти ни слова. Может, просто устал. А может — предчувствовал.

Что осталось после него? Помимо алой буквы, ставшей нарицательным символом задолго до появления слова «мем», — целая традиция американской психологической прозы. Генри Джеймс учился именно у него разбирать человеческую совесть по кирпичикам. Фолкнер унаследовал одержимость проклятым прошлым южных семей — точь-в-точь как у Готорна с домом о семи фронтонах. Даже сегодняшние авторы, пишущие про травму поколений, по сути пересказывают Готорна другим языком, просто не всегда об этом знают.

Ирония в том, что человек, стыдившийся прадеда-палача, в итоге стал куда более влиятельной фигурой американской истории, чем сам судья. Джона Хаторна помнят как позор Салема. Натаниэля Готорна — как совесть американской литературы.

Такой вот приговор. Только вынесенный уже не судом, а временем — и, как выясняется, куда более справедливый.

Сегодня писателю, который всю жизнь стыдился собственной фамилии, исполнилось бы 222 года. Возраст солидный, для литературы — почти вечность. И всё же одна деталь его биографии до сих пор всплывает в спорах: он ненавидел своего прадеда настолько, что дописал в родовое имя одну-единственную букву — лишь бы их не путали.

Буква эта — W.

Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь, скажете вы. Косметика. Но за этой мелочью — прадед Джон Хаторн, один из судей Салемского процесса над ведьмами 1692 года, человек, отправивший на виселицу с десяток женщин без единого намёка на раскаяние. Ни одного извинения за всю жизнь. Правнук нёс это клеймо как горб; отсюда, собственно, и родился один из главных романов американской литературы — но об этом чуть позже.

Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — да-да, в том самом городе. Семья к тому моменту уже скатилась из судейского сословия в почти нищету: отец-капитан умер в море, когда мальчику было четыре, мать замкнулась в трауре на годы вперёд. Дом, тишина, книги — обычный рецепт будущего затворника. И он им стал: после колледжа Боудин (где, кстати, сдружился с будущим президентом Франклином Пирсом и поэтом Лонгфелло — компания, прямо скажем, неплохая) Готорн двенадцать лет практически не выходил из дома, сочиняя короткие рассказы, которые никто особо не покупал.

Потом была служба в таможне Бостона. Скукота смертная, но платили. Пока не сменилась администрация и его не уволили — по чисто политическим мотивам, без объяснений, без благодарности за годы работы. Обиделся ли он? Ещё как. Настолько, что превратил собственное увольнение в едкое вступление к роману, который сделает его знаменитым.

Этот роман — «Алая буква», 1850 год. Про женщину, родившую ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и всю жизнь носящую на груди вышитую букву A — alletter, adultery, позор. Формально — история о грехе. По факту — обвинительный акт против лицемерия целого общества, которое с наслаждением клеймит грешницу, пока сами святоши прячут скелеты по шкафам глубже некуда. Критики тогда морщились: тема-то скандальная. Продавался роман, впрочем, отлично. Публика обожает читать про чужой позор — тогда обожала, и сейчас, чего уж там.

Годом позже вышел «Дом о семи фронтонах» — и вот тут семейная история дала настоящий рецидив. Готорны реально владели землёй, отобранной у одной из жертв Салемских процессов; по легенде, женщина перед казнью прокляла судейский род на поколения вперёд. Верил ли сам автор в проклятия? Вряд ли буквально. Но идею наследственной вины — того, что грехи предков просачиваются в кровь потомков, хочешь ты того или нет — он разрабатывал с упорством человека, которому эта тема действительно спать не давала.

Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм, куда Готорн сунулся в поисках идеального общества, а нашёл — грязь, коровники и разочарование. Опыт вышел неудачным настолько, что из него получился отдельный роман, «Блайтдейл». Мораль простая: идеалисты обожают строить рай на бумаге и плохо переносят реальный навоз.

С Мелвиллом они, к слову, дружили — точнее, Мелвилл боготворил Готорна почти болезненно и посвятил ему «Моби Дика». Готорн отвечал сдержанной, вежливой, почти светской дистанцией. Не всякая дружба бывает симметричной; эта — точно нет.

Когда друг детства Франклин Пирс стал президентом США, Готорн получил синекуру — пост консула в Ливерпуле. Несколько спокойных, сытых лет в Англии. Потом вернулся, писал меньше, болел больше. Умер в 1864-м во сне, во время поездки с тем же Пирсом — тихо, без драмы, что по иронии совсем не в духе его собственных сюжетов, полных скрытого напряжения и медленно тлеющей вины.

Похоронили его на Authors' Ridge в Конкорде — по соседству с Торо и Эмерсоном, компания и тут подобралась приличная.

Влияние? Огромное, хотя и не всегда очевидное с первого взгляда. Готорн, по сути, придумал американскую психологическую прозу задолго до Фрейда: грех как внутренний механизм, а не внешнее наказание; символ вместо морали в лоб. От него тянется прямая линия к Генри Джеймсу с его недосказанностью, к южной готике Фолкнера с его проклятыми родами, даже к Тони Моррисон с её темой памяти и наследственной травмы — только замените пуританский Бостон на американский Юг после рабства, и параллель станет пугающе очевидной.

Ирония в итоге получилась убийственная. Человек, всю жизнь бежавший от предка-палача, добавивший в фамилию лишнюю букву ради дистанции, закончил тем, что превратил собственную родовую вину в главный литературный материал столетия. От судьбы, как выясняется, не убегает даже с новой орфографией.