Лента контента

Сегодня писателю, который всю жизнь стыдился собственной фамилии, исполнилось бы 222 года. Возраст солидный, для литературы — почти вечность. И всё же одна деталь его биографии до сих пор всплывает в спорах: он ненавидел своего прадеда настолько, что дописал в родовое имя одну-единственную букву — лишь бы их не путали.

Буква эта — W.

Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь, скажете вы. Косметика. Но за этой мелочью — прадед Джон Хаторн, один из судей Салемского процесса над ведьмами 1692 года, человек, отправивший на виселицу с десяток женщин без единого намёка на раскаяние. Ни одного извинения за всю жизнь. Правнук нёс это клеймо как горб; отсюда, собственно, и родился один из главных романов американской литературы — но об этом чуть позже.

Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — да-да, в том самом городе. Семья к тому моменту уже скатилась из судейского сословия в почти нищету: отец-капитан умер в море, когда мальчику было четыре, мать замкнулась в трауре на годы вперёд. Дом, тишина, книги — обычный рецепт будущего затворника. И он им стал: после колледжа Боудин (где, кстати, сдружился с будущим президентом Франклином Пирсом и поэтом Лонгфелло — компания, прямо скажем, неплохая) Готорн двенадцать лет практически не выходил из дома, сочиняя короткие рассказы, которые никто особо не покупал.

Потом была служба в таможне Бостона. Скукота смертная, но платили. Пока не сменилась администрация и его не уволили — по чисто политическим мотивам, без объяснений, без благодарности за годы работы. Обиделся ли он? Ещё как. Настолько, что превратил собственное увольнение в едкое вступление к роману, который сделает его знаменитым.

Этот роман — «Алая буква», 1850 год. Про женщину, родившую ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и всю жизнь носящую на груди вышитую букву A — alletter, adultery, позор. Формально — история о грехе. По факту — обвинительный акт против лицемерия целого общества, которое с наслаждением клеймит грешницу, пока сами святоши прячут скелеты по шкафам глубже некуда. Критики тогда морщились: тема-то скандальная. Продавался роман, впрочем, отлично. Публика обожает читать про чужой позор — тогда обожала, и сейчас, чего уж там.

Годом позже вышел «Дом о семи фронтонах» — и вот тут семейная история дала настоящий рецидив. Готорны реально владели землёй, отобранной у одной из жертв Салемских процессов; по легенде, женщина перед казнью прокляла судейский род на поколения вперёд. Верил ли сам автор в проклятия? Вряд ли буквально. Но идею наследственной вины — того, что грехи предков просачиваются в кровь потомков, хочешь ты того или нет — он разрабатывал с упорством человека, которому эта тема действительно спать не давала.

Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм, куда Готорн сунулся в поисках идеального общества, а нашёл — грязь, коровники и разочарование. Опыт вышел неудачным настолько, что из него получился отдельный роман, «Блайтдейл». Мораль простая: идеалисты обожают строить рай на бумаге и плохо переносят реальный навоз.

С Мелвиллом они, к слову, дружили — точнее, Мелвилл боготворил Готорна почти болезненно и посвятил ему «Моби Дика». Готорн отвечал сдержанной, вежливой, почти светской дистанцией. Не всякая дружба бывает симметричной; эта — точно нет.

Когда друг детства Франклин Пирс стал президентом США, Готорн получил синекуру — пост консула в Ливерпуле. Несколько спокойных, сытых лет в Англии. Потом вернулся, писал меньше, болел больше. Умер в 1864-м во сне, во время поездки с тем же Пирсом — тихо, без драмы, что по иронии совсем не в духе его собственных сюжетов, полных скрытого напряжения и медленно тлеющей вины.

Похоронили его на Authors' Ridge в Конкорде — по соседству с Торо и Эмерсоном, компания и тут подобралась приличная.

Влияние? Огромное, хотя и не всегда очевидное с первого взгляда. Готорн, по сути, придумал американскую психологическую прозу задолго до Фрейда: грех как внутренний механизм, а не внешнее наказание; символ вместо морали в лоб. От него тянется прямая линия к Генри Джеймсу с его недосказанностью, к южной готике Фолкнера с его проклятыми родами, даже к Тони Моррисон с её темой памяти и наследственной травмы — только замените пуританский Бостон на американский Юг после рабства, и параллель станет пугающе очевидной.

Ирония в итоге получилась убийственная. Человек, всю жизнь бежавший от предка-палача, добавивший в фамилию лишнюю букву ради дистанции, закончил тем, что превратил собственную родовую вину в главный литературный материал столетия. От судьбы, как выясняется, не убегает даже с новой орфографией.

Стыдно. Вот, собственно, и всё, что нужно знать о детстве Натаниэля Готорна, чтобы понять, откуда взялась «Алая буква». Его предок, судья Джон Хаторн, в 1692 году штамповал смертные приговоры «ведьмам» Салема с таким энтузиазмом, что даже среди коллег-фанатиков выделялся особой беспощадностью. Ни один осуждённый им человек не получил помилования. Ни разу он не раскаялся публично. Натаниэль родился 4 июля 1804-го, спустя сто с лишним лет после той речи — и всю жизнь тащил этот груз, как чемодан без ручки.

Он добавил в фамилию букву «w». Хаторн стал Готорном. Мелочь, казалось бы — а по сути, попытка откреститься от собственной крови чернилами. Работает такой трюк вообще? Вряд ли. Но попытаться стоило.

После колледжа в Боудойне (где, кстати, его однокурсником был будущий президент США Франклин Пирс — деталь, которая аукнется позже) Готорн исчез. Буквально. Двенадцать лет он просидел в родительском доме в Салеме, почти не показываясь на люди, сочиняя рассказы, которые никто толком не покупал. Сам себя он называл «самым безвестным литератором Америки» — и, честно говоря, не преувеличивал.

Темнота. Одиночество, одна свеча, скрип половиц старого дома — примерно так это выглядело изнутри. А снаружи — просто чудак, который не выходит из комнаты и пишет какие-то мрачные истории про пуритан и грех.

Потом наступил 1849 год, и жизнь дала Готорну пинок такой силы, что он наконец сел за главный роман. Его уволили с таможни в Салеме — не за провинность, а по банальной политической причине: сменилась администрация, а он числился не в той партии. Готорн взбесился. По-настоящему, зло, до дрожи в руках взбесился — и этот гнев вылился в едкое предисловие к «Алой букве», где он высмеял всех бывших коллег поимённо. Некоторые салемские чиновники после публикации перестали с ним здороваться на улице. Ну а роман вышел в 1850-м и разошёлся за десять дней тиражом в две с половиной тысячи экземпляров — по тем временам оглушительный успех.

О чём книга? Женщина, Эстер Прин, рожает ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и вынуждена всю оставшуюся жизнь носить на груди вышитую алую букву «A» — Adulteress, прелюбодейка. Казалось бы, стандартная мораль про грех и наказание. Только вот незадача: Готорн не осуждает свою героиню. Он делает её единственным по-настоящему целым человеком во всей книге, тогда как святоши-пуритане вокруг неё оказываются лицемерами, трусами и мстительными ничтожествами. Для консервативной Америки середины XIX века это было почти диверсией — сочувствие к «падшей женщине» вместо привычного пальца у виска.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — история о родовом проклятии, тянущемся из поколения в поколение из-за одного давнего преступления предка. Читайте: это буквально автобиография в жанре готики. Готорн переписывал грех своего прадеда-палача снова и снова, в разных декорациях, будто пытаясь наконец от него избавиться. Не получилось. Но литература от этого только выиграла.

А ещё был Мелвилл. Летом 1850 года они встретились на пикнике в Беркширских горах — и между ними вспыхнуло что-то стремительное и почти лихорадочное. Мелвилл, моложе на пятнадцать лет, засыпал Готорна письмами, признавался, что после встречи с ним «испытал огненное ощущение бесконечности», и в итоге посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженной формулировкой «в знак восхищения его гением». Готорн отвечал сдержаннее. Дружба сгорела так же быстро, как вспыхнула: через несколько лет переписка почти прекратилась, и Мелвилл до конца жизни, кажется, так и не оправился от этого охлаждения. Историки литературы до сих пор спорят, что там вообще произошло — просто несовпадение темпераментов или что-то большее. Однозначного ответа нет, и, наверное, уже не будет.

Забавная деталь: тот самый однокурсник Франклин Пирс, дослужившийся до президентского кресла, назначил Готорна консулом США в Ливерпуле — в благодарность за предвыборную биографию, которую писатель для него состряпал. Биографию, изрядно приукрашенную и удобно замолчавшую позицию Пирса по рабству. Литература и политика, знаете ли, дружат давно и без особых угрызений совести.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, во время поездки с тем же Пирсом по Нью-Гэмпширу. Тихо, без драмы — что довольно иронично для человека, всю жизнь писавшего о неотвратимости расплаты за грехи.

Что в итоге? Готорн изобрёл рецепт, которым американская литература пользуется до сих пор: моральная неоднозначность вместо чёрно-белых ярлыков, символ вместо прямого высказывания, вина как наследственная болезнь, передающаяся через поколения. Без него не было бы ни южной готики Фолкнера, ни психологической прозы Генри Джеймса. Всё началось с одного стыдливого человека, который двенадцать лет просидел взаперти, пытаясь спрятаться от собственной фамилии — и вместо этого написал книгу, которую спрятать не удалось никому.