Лента контента

Двести двадцать два года назад, 4 июля 1804 года, в портовом городке Салем родился мальчик, которому предстояло всю жизнь стесняться собственной фамилии.

Фамилия была — Хэторн. Hathorne. Его прапрадед, судья Джон Хэторн, в 1692 году отправил на виселицу девятнадцать человек по делу о салемских ведьмах. Без адвокатов, без доказательств, по одним только истерическим показаниям соседских девочек. Судья потом ни разу не извинился. Ни разу. Умер спокойно, в собственной постели, с чистой совестью — по крайней мере так считается.

Правнук совести не унаследовал, зато унаследовал стыд. Уже взрослым, начав печататься, он добавил в фамилию букву w — стало Hawthorne, Готорн. Мелочь, казалось бы. Косметика. Но копните глубже — и окажется, что вся его проза выросла именно из этой попытки откреститься от предка и одновременно расквитаться с ним на бумаге.

Двенадцать лет — вот сколько Натаниэль Готорн провёл практически затворником в родительском доме после колледжа. Друзья потом называли его «самым одиноким человеком в Америке». Он не выходил из комнаты сутками, писал короткие рассказы, которые никто не покупал, сжигал первую версию романа целиком (было и такое — рукопись «Фэншо» полетела в камин), и параллельно работал то таможенным инспектором, то землемером на угольном складе. Романтическая идиллия литературной карьеры — это не про него. Скорее унылая бухгалтерия пополам с депрессией.

А потом — 1850 год. «Алая буква».

История простая до неприличия: женщину уличают в супружеской измене, заставляют всю жизнь носить на груди вышитую алую A — adultery. Позор напоказ, вечно, при свете дня. Готорн писал это не абстрактно. Он писал про Салем — про город, где публичное клеймо стало формой казни задолго до всякой виселицы. Роман раскупили за десять дней. Критики визжали от возмущения — слишком смело для пуританской Новой Англии, слишком сочувственно к «падшей женщине». Читатели визжали от восторга по той же самой причине.

Спустя два года вышел «Дом о семи фронтонах» — снова про родовое проклятие, снова про грех отцов, который аукается детям через поколения. Совпадение? Ну да, конечно.

При этом человеком Готорн был странным собеседником даже для своих современников. Дружил с Германом Мелвиллом — тот вообще посвятил ему «Моби Дика», называл едва ли не гением. Готорн отвечал сдержанно, письма писал сухие, встречи назначал редко. Мелвилл, кажется, влюбился в его прозу сильнее, чем Готорн хоть в кого-либо за всю жизнь.

Зато с однокурсником по колледжу — будущим президентом США Франклином Пирсом — приятельствовал крепко и практично. Написал ему предвыборную биографию (откровенно приукрашенную, чего уж), Пирс победил и в благодарность назначил друга консулом в Ливерпуле. Синекура на четыре года, солидный доход, минимум обязанностей. Так провинциальный затворник ненадолго стал американским дипломатом в Британии — и, говорят, был этому факту сам порядком удивлён.

Умер он тоже по-своему символично: во сне, в гостиничном номере, во время путешествия всё с тем же Пирсом. Утром друг зашёл разбудить — а Готорн уже не дышал, лицо спокойное, будто просто досмотрел сон до конца. Ему было пятьдесят девять.

Влияние на литературу — вот тут можно долго перечислять фамилии: Генри Джеймс называл его первым по-настоящему американским психологом в прозе, Фолкнер учился у него работе с виной как с наследственным грузом, весь жанр американской готики вырос из его коротких рассказов про пуританскую тьму. Но если коротко: до Готорна американская литература рассказывала истории. После Готорна она начала копаться в мотивах — почему герой поступил так, а не иначе, и что с этим грехом делать дальше, если его нельзя ни искупить, ни забыть.

Он так и не простил своего предка-судью. Зато написал книгу, которую читают спустя почти два века — про то, что клеймо позора никогда не остаётся только на груди того, кому его пришили. Оно расползается на всех вокруг. Джон Хэторн этого не понимал. Его правнук понял — и превратил понимание в литературу.