Лента контента

Рельс поет по-разному. Целый — чисто, коротко, будто камешек в колодец. Треснутый — глухо, с надтреском, как простуженная грудь. Марат Ержанов различал эти голоса вслепую, на слух, за двенадцать лет он вообще перестал смотреть — только слушал.

Его перегон лежал на Турксибе, между разъездом и полустанком с номером вместо имени, там, где степь под Балхашом становится совсем плоской и пустой, и небо ложится прямо на землю без всякого зазора. Семь километров туда. Семь обратно. Фонарь, молоток на длинной ручке, брезентовая сумка, термос.

Чай он возил густой, с солью и молоком — как бабушка учила, как весь его род пил в этой степи сто лет до него. Горячий держался долго, а горячее в ночной степи — это половина мужества. Вторая половина — привычка.

«Рельс не врет, — говорил Марат сыну по телефону, раз в неделю, когда добивал до вышки сигнал. — Человек соврет и не покраснеет, а железо — никогда. Где холодно было — скажет. Где сыро — пожалуется». Сын смеялся: батя, ты со своими рельсами скоро сам заговоришь железным. Марат не обижался. Может, и заговорю. Тут за ночь наговоришься с чем угодно.

Степь ночью не пустая. Это только кажется. Она полна — сусличьим свистом, шорохом полыни, далеким, за горизонтом, гулом состава, которому еще час идти. И светом. Балхаш отдавал луне холодный, ртутный отблеск, и по этому отблеску степь была видна далеко, до самого края земли.

Вот на этом краю он его впервые и заметил.

Человек шел по путям. Навстречу. По самим рельсам — так ходят пацаны на спор да еще те, кому спешить некуда. Далеко, силуэт, черная запятая на серебре. Марат остановился, поднял фонарь, крикнул по-казахски, потом по-русски: эй, сойди с путей, скорый идет!

Силуэт не ответил и не сошел. Просто перестал быть.

Не свернул. Не лег. Не спрятался в темноту — темноты рядом не было, степь голая. Был — и нет. Как будто степь его сглотнула, не поперхнувшись.

Марат постоял, послушал рельс. Рельс молчал.

Потом были следы. На инее — а иней в октябре здесь ложится к трем ночи, тонкий, ломкий — вдоль его собственных отпечатков шли чужие. Босые. Тридцать три года на путях всякое видал, но чтобы босиком, по мерзлому щебню, ровным шагом, шпала в шпалу, будто человек не идет, а плывет вдоль насыпи...

Он стал ходить с ружьем. Не помогало от того, что на душе. Помогало держать душу в кулаке.

В ту ночь у него в кармане хрипел приемничек — маленький, китайский, сын подарил. Ловил через раз, но иногда пробивало русскую волну, и Марат шел под нее, как под конвоем. Пробило Цоя. «Электричка везет меня туда, куда я не хочу». Он усмехнулся в воротник: как в воду глядел, Витя. «Электричка везет меня туда, куда я не хочу». Меня вот тоже. Каждую ночь. Семь туда, семь обратно.

Босой стоял на пятом километре.

Близко. Совсем близко на этот раз — метров двадцать, между двумя мачтами контактной сети, и Марат впервые разглядел, что это не парень. Мужик. Худой, жилистый, в чем-то темном, что липло к телу, как мокрое. Лица не было. То есть было, но глаз не разобрать — просто впадины, две ямы, куда не проходил ртутный свет с Балхаша.

Он держал что-то в руке. Длинное. Марату очень не хотелось узнавать, что.

— Ты кто? — спросил Марат тихо, и голос сорвался, как рельс на морозе.

Босой наклонил голову. Прислушался. Как сам Марат прислушивался к железу — так и он теперь слушал Марата, всего целиком, изнутри.

И шагнул.

Вдалеке, за спиной, у семафора, налился и загудел рельс — низко, длинно, нарастая. Скорый. Пятьдесят две тонны, шел он всегда без остановки, проглатывал этот перегон за восемь минут. Свет прожектора вспыхнул на горизонте — крошечный, злой, как звезда, что решила упасть именно сюда.

Марат оглянулся на свет. На секунду. На одну проклятую секунду.

Когда он повернулся обратно, босого не было там, где босой стоял.

Он стоял ближе.

Приемник в кармане плюнул помехами и в последний раз, из-под шума, договорил: «...туда, куда я не хочу».

Скорый шел. Восемь минут. А между Маратом и человеком, который любил ходить по рельсам и которого не возил ни один поезд, оставалось теперь шагов пять — и тьма в глазницах была теплее степной ночи, потому что степь хотя бы честно молчала, а это — это уже улыбалось.

Рельс под ногами запел. Чисто. Коротко.

Но Марат почему-то знал: это последний рельс, который не соврет ему никогда.

Газ — тихий убийца, это все знают. А я скажу иначе: тише газа только человек.

Аркадий Семенович, тридцать один год в аварийной службе. Мой квадрат — северо-восток Москвы: Марьина Роща, Ростокино, задворки Бабушкинской. Ночью город другой. Днем труба в стояке поет ровно, а под утро сипит — будто жалуется. Я эту музыку читаю с закрытыми глазами.

Работа у меня простая. И страшная — одновременно.

Приезжаешь на вызов, а тебя ждут как избавителя. Открывают любую дверь. Крикнешь в глазок «Газовая служба, аварийная!» — и щелкает замок. Цепочку не накинут, тапочки не найдут, в халате выскочат. Вот тут и зарыта собака нашего ремесла. Не метан опасен. Доверие.

Зимой я пью чай из термоса, крепкий, с тремя ложками — сахар держит, когда полночи на морозе. Термос старый, армейский, с вмятиной. Люблю его больше, чем некоторых родственников.

В ту неделю по участку поползло странное. Бабки на лавке у сорок второго дома шептались: ходит человек с черной сумкой, представляется газовщиком, а книжки удостоверения не показывает. Стучит поздно. Смотрит, кто дома. Особенно любит, когда открывает ребенок или старик. Один раз посмотрел, спросил про плиту — и ушел. А наутро у соседки не досчитались.

Я бы отмахнулся. Мало ли жуликов. Но было в этом эхо.

Мой наставник, Игнатьич, царствие ему, рассказывал про шестьдесят третий. Про зиму, когда по московским квартирам ходил вот такой же — в шляпе, с портфелем, вежливый. Стучал, говорил про газ, входил. И оставлял после себя тишину. Топором. Милиция с ног сбилась: убийца не грабитель, брал мелочь, а то и ничего. Ему нужно было другое. Ему нужно было, чтобы открыли.

«Запомни, Аркаша, — говорил Игнатьич, размешивая чай своей алюминиевой ложкой, — самый страшный слесарь — тот, у кого руки чистые».

В ту ночь меня отправили в Марьину Рощу, в старый дом на Шереметьевской, где до сих пор газовые колонки семидесятых. Утечка. Поднимаюсь на четвертый — а на площадке ниже кто-то стоит. Спиной. Пальто длинное, в руке сумка, черная, дерматин. Не оборачивается. Из приемника у меня в кармане тихо тянул Цой:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака. Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика».

Я спросил, буднично так: «Коллега? С какого участка?»

Он не ответил. Медленно кивнул. И начал подниматься. Ко мне.

Шаг. Пауза. Еще шаг. Ботинки не стучат — он ступал мягко, будто снял подошвы. Я разглядел книжку у него в нагрудном кармане — новенькую, красную. У настоящих аварийщиков корочки затерты до серости, за десять лет их сотни раз суют вахтерам под нос. А эта — с иголочки. Купленная.

«Плиту проверить, — сказал он ласково. — Жалоба на четвертом. Ребенок один дома, мамка на смене. Пропусти, браток».

Откуда он знал, что на четвертом ребенок один?

Вот тут у меня под ребрами и дернулось — как рыба на крючке. Я перекрыл ему лестницу газовым ключом поперек перил. Сорок сантиметров каленой стали. И сказал, что аварию беру на себя, а его прошу спуститься к диспетчеру, назвать бригаду.

Он смотрел на меня секунду. Две. Улыбнулся уголком.

И пошел вниз — так же мягко, без единого звука. У поворота обернулся: «Хороший ты слесарь. Чистый». И растворился в пролете.

На четвертом мне открыл мальчишка лет семи, в пижаме с самолетами. Я проверил колонку. Утечки не было. Никакой заявки с этого стояка в диспетчерскую не поступало.

Я сидел с ним до утра, пока не пришла мать. Пил свой чай из вмятого термоса и все слушал лестницу.

Внизу, много позже, кто-то один раз тихо постучал в чужую дверь. Подождал. И ушел.

Теперь я на каждом вызове первым делом смотрю: затерта ли книжка. И знаете, что хуже всего? Он ведь не пропал. Он просто пошел искать дом, где на площадке нет лишнего слесаря с ключом. Их в Москве много. Очень много дверей.