Свет в дальней комнате

Чучельник — слово детское. Смешное. Меня в Заозерье так и кличут: Ким-чучельник, и я не в обиде. Ремесло как ремесло.

Ко мне везут все подряд. Глухаря, что дачник по дури подстрелил и теперь хочет «на стену, для солидности». Лису с перебитой лапой. Как-то привезли рысь — я с ней три недели возился: мездру снимал по миллиметру, обезжиривал, квасцевал, ладил манекен из стружки и пакли, а после вставил глаза. Стеклянные, из Ярославля, шестого номера. Понимаешь, пока глаз нет — зверь мертвый, тряпка тряпкой. А вставишь — и он на тебя смотрит. Живет.

Люди за столом морщатся, когда я про мездру да про жир рассказываю. Это ж просто кожа. Мясник вон рубит — и ничего.

Дом мой — последний по Нижней. Дальше лес да старица, льдом схваченная. К ноябрю дорогу переметает, и до марта я один.

Ну. Почти.

Наверху — мамина комната. Я ее не трогаю: салфетка на комоде вязаная, гребешок с седым волоском, кровать под покрывалом, все как при ней; и лампу я там жгу всякую ночь, потому что мама темноты не терпела — говорила, в темноте заводится дурное, и лучше его не будить. Вот и горит у меня в дальнем окне свет. Соседи, кто еще не помер и не уехал, крестятся: у Кима, мол, опять. А пускай крестятся. Мамин свет мне дороже их крестов.

В ту ночь мело так, что забор напротив пропал совсем. Я растопил печь, поставил морковный чай — настоящий не пью, от него сердце частит, а морковный сладкий и тихий. По приемнику сквозь треск пробивался Цой.

Кто пойдет по следу одинокому?
Сильные да смелые
Головы сложили в поле в бою…

Стук.

Не в дверь даже — в раму. Робкий такой, ногтем почти. Я не поверил сперва: кто в такую погоду. Открыл — на крыльце баба. Молодая, в городской куртешке не по погоде, губы синие. Машина, говорит, в кювете за мостом, телефон не ловит, а тут свет в окне увидела.

Свет в окне. Мамин.

— Заходи, — говорю. — Замерзла-то как.

Звать Марина. Руки об кружку греет, а глазами по стенам шарит — по глухарю, по лисе, по рыси моей.

— Это вы… сами?

— Сам. Тридцать лет.

Я сел напротив. Смотрю. Хорошая кость, тонкая. Кожа светлая, чистая. Глаза серые — а под серые у меня как раз пара есть, в коробочке с ватой лежит, ждет.

Тьфу ты. Это я так, по привычке. Профдеформация, говорят умные люди по телевизору. Смотришь на человека, а прикидываешь — как бы. Не со зла. Просто рука сама.

— А наверху кто? — она в потолок кивнула. — Свет.

— Мама.

— Ой. Я думала, вы один живете.

— Один, — говорю. И улыбнулся, чтоб не пугать.

Кажется, зря улыбнулся. Она кружку поставила и как-то подобралась вся.

Я телефон свой ей дал — сдох телефон, в такую погоду вышки не тянут. Оставайся, говорю, до утра, куда ты в метель. Внизу диван, а хочешь — наверху, в маминой, там теплее, печная стена.

Она наверх не захотела.

Печь потрескивала. Метель ходила вокруг дома, терлась о стены, как большой зверь, который никак не устроится на ночь. Марина легла на диван в куртке, лицом к спинке. Не спит — я по дыханию слышу, что не спит. Ждет, пока я усну.

А я не сплю ночами. Ночь — мое рабочее время.

Я тихо прошел в мастерскую. Зажег лампу над верстаком. Разложил инструмент — скальпели, съемник, иглы. Правил лезвие о ремень, медленно, чтоб не звякнуло; звук в тишине честнее любого слова, а я слов не люблю.

Наверху скрипнула половица.

Мама.

Она ведь одобряла всегда. Приведешь, бывало, работу в порядок, поднимешься показать — а она с кровати своей глядит и молчит одобрительно. Мама вообще молчунья была. Особенно в последние пять лет.

Я поднял голову к потолку. Свет в дальней комнате горел ровно, теплый.

— Скоро, ма, — сказал я шепотом. — У этой глаза серые. Как у тебя.

Внизу, на диване, дыхание вдруг оборвалось. Замерло.

Значит, услышала.

Я снял с крюка фонарь и пошел к лестнице. Ступени я знаю все — какая скрипнет, какая смолчит. Иду по молчащим.

За окном не унималась метель, приемник допевал сквозь помехи, и Цой пел про того, кто идет по следу одинокому. Хороший был человек. Понимал.

Мама темноты не терпела.

А я — я больше всего на свете люблю, когда в дальней комнате горит свет и кто-то в доме дышит. Пусть даже чуть-чуть. Пусть последний раз.