Ночные ужасы

Брашов пахнет жженым сахаром и мокрым камнем.

Это первое, что поняла Лина, выйдя из автобуса на Piața Sfatului — главной площади, которую местные зовут просто «площадь». Середина марта; снег в горах еще лежит, белые шапки на вершинах Тымпы видны отовсюду, а внизу — уже весна. Странная, осторожная, с резким ветром, который налетает из-за хребта без предупреждения.

Черная церковь — Biserica Neagră — стояла там, где стояла всегда: громадная, закопченная пожаром 1689 года, так и не отмытая до конца (а может, не захотевшая отмыться — кто знает, что думают старые церкви). Лина задрала голову. Готические контрфорсы. Горгульи. Ворона на карнизе — живая, блестящая, смотрит одним глазом.

— Ты тоже здесь работаешь? — спросила Лина ворону.

Ворона не ответила. Мудро.

Лина приехала из Петербурга. Реставратор фресок, пять лет в Русском музее, потом — вольные хлеба, частные заказы, командировки. Последняя — в Брашов: восстановить фрагмент росписи в капелле рядом с Черной церковью. Фреска XV века, сильно поврежденная, сюжет — «Поцелуй Иуды». Заказчик — частный фонд. Имя основателя фонда ей сообщили только по прилете.

Раду Влайку.

— Влайку? — девушка на ресепшене отеля на страда Републичий дернулась, как от удара током. — Вы... работаете на него?

— Для его фонда, — уточнила Лина. — А что?

Девушка посмотрела за окно. Потом — на свои руки. Потом сказала тихо, как будто стены слушают:

— Ничего. Просто будьте... внимательны.

Внимательны. Осторожны. Берегитесь. Лина слышала вариации этой фразы четыре раза за два дня. Таксист. Официант в ресторане на Strada Sforii — самой узкой улице Европы (полтора метра между стенами; Лина прошла, задев оба плеча). Старик в антикварной лавке на Strada Michael Weiss. И — уборщица в капелле, маленькая женщина с глазами затравленной кошки, которая крестилась каждый раз, когда произносила фамилию Влайку.

Раду Влайку. Темный принц, как его называли в городе — не в лицо, нет, упаси Боже; шепотом, за закрытыми дверями, после второго бокала цуйки. Последний из рода, который владел землями вокруг Брашова еще до Габсбургов. Род, о котором рассказывали... разное.

Лина не верила в «разное». Лина верила в пигменты, грунтовку и ультрафиолетовую лампу.

Он пришел на третий день.

Капелла — маленькая, холодная, с витражами, сквозь которые мартовское солнце пробивалось цветными пятнами: синее на пол, красное на стену, зеленое — на леса, с которых Лина работала. Она стояла наверху, на высоте четырех метров, и расчищала фрагмент — лицо Иуды, проступающее сквозь вековую копоть.

Шаги внизу. Легкие. Размеренные.

— Вы нашли его глаза?

Голос — низкий, с едва заметным акцентом. Не румынским. Каким-то более старым.

Лина глянула вниз. Мужчина. Темное пальто. Лицо — в тени (витраж давал свет, но не туда; как будто специально). Высокий. Худой. Волосы — черные, до плеч. Средневековый профиль; если бы он надел кольчугу, никто бы не удивился.

— Глаза Иуды? — переспросила Лина. — Еще нет. Под копотью не видно.

— Когда увидите — поймете.

Он поднялся по лесам — легко, как будто делал это каждый день. Встал рядом с ней на узкой площадке. Лина инстинктивно отступила, но отступать было некуда — стена; фреска. Иуда смотрел из-под копоти пустыми глазницами.

Раду Влайку пах холодом. Не одеколоном, не мылом — холодом, как камень в январе. Как крипта.

— Этой фреске пятьсот лет, — сказал он, не глядя на Лину. Глядя на Иуду. — Мой предок заказал ее. Знаете зачем?

— Религиозный сюжет...

— Нет. — Он повернулся. Свет витража наконец упал на его лицо — красный, от стекол, — и Лина увидела глаза. Темные. Не карие — темные, как колодец, в который бросили фонарик и он погас, не долетев до дна. — Мой предок хотел напомнить себе, как выглядит предательство. Чтобы узнать. В следующий раз.

Лина сглотнула. Площадка покачнулась (или ей показалось).

— Вы Влайку.

— Раду.

— Лина.

— Я знаю.

Разумеется.

Он приходил каждый день. К трем, когда свет в капелле менялся и витражи начинали гореть, — садился на каменную скамью у стены и смотрел, как она работает. Молча. Иногда — с книгой (старой, в кожаном переплете, на языке, который Лина не узнала; точно не румынский, скорее что-то латинское, полустертое). Иногда задавал вопросы — о пигментах, о технике, о том, как отличить оригинальный мазок мастера от позднейших дописок. Он слушал ответы так, как будто каждое слово стоило денег. Или жизни.

А Лина привыкала. К его шагам — узнавала их еще до того, как он входил. К его запаху — этому невозможному каменному холоду, от которого по спине бежали мурашки, но не те, от которых хочется надеть свитер, а другие, непослушные, горячие. К его молчанию, которое было красноречивее любого разговора.

На пятый день Лина расчистила глаза Иуды.

И замерла.

Глаза на фреске были — его. Те же. Темные, бездонные, с чем-то на самом дне, что не хочется видеть, но невозможно отвести взгляд. Пятьсот лет назад художник написал лицо предателя — и вложил в него черты заказчика.

— Теперь вы понимаете, — сказал Раду из-за спины. Она не слышала, как он поднялся.

— Это... ваш предок? На фреске?

— Все Влайку похожи. — Пауза. — Включая Иуду.

Она должна была засмеяться. Или отшутиться. Что-нибудь про генетику, про совпадения, про то, что фрески XV века — не фотографии и сходство субъективно. Но губы не двигались. Потому что сходство не было субъективным. Оно было... пугающим. И прекрасным одновременно — так, что внутри все путалось, и Лина не могла разобрать, где заканчивается профессиональный восторг реставратора и начинается что-то другое.

Вечер. Они шли по Strada Sforii — той самой, полтора метра, плечом к стене. Раду впереди; его пальто касалось обоих стен. Лина за ним. Узкая щель между зданиями, небо наверху — тонкая полоска, уже темнеющая. Где-то в переулке мяукнула кошка — тощая, пятнистая, метнулась из-под ног и исчезла в щели, которая казалась уже, чем она сама.

— Почему вас боятся? — спросила Лина его спину.

Раду остановился. В узком проулке остановка означала — близко. Вплотную. Он обернулся, и стены сжались, и воздуха стало меньше.

— Потому что меня нельзя предать.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

В щели между домами было почти темно; только его глаза — те самые, с фрески — блестели, ловя последний свет. Лина стояла в тридцати сантиметрах от него. Стены справа и слева. Уйти — только назад.

Она не ушла.

Его пальцы — холодные, как камень; как фреска; как пятьсот лет — коснулись ее щеки. Легко. Как реставратор касается красочного слоя: чтобы почувствовать, не повредить.

— Вы не боитесь, — сказал он. Тихо. Почти удивленно.

— Я реставратор, — ответила Лина. И голос был ровный, спокойный, а под ребрами — пожар; настоящий, как тот, что почернил Черную церковь в 1689-м; и так же, как церковь, она не собиралась отмываться. — Я каждый день работаю с тем, что давно должно было исчезнуть.

Он не улыбнулся. Влайку не улыбаются — это Лина поняла еще в первый день. Но что-то в его лице дрогнуло; на секунду; как копоть, под которой проступает цвет.

Они стояли в самом узком месте Европы, между стенами, которым четыреста лет, и воздух между ними пах холодом и чем-то еще — чем-то живым, горячим, что не имело права здесь быть, но было. Фонарь на выходе из проулка мигнул. Или это мигнуло у нее в глазах — попробуй разбери.

Потом он отступил. Вышел из проулка на улицу, где горели фонари и гуляли туристы, и снова стал тем, кем был: темный принц Брашова, которого все боятся и никто не называет по имени.

Лина вышла следом. Ноги дрожали. (Узкий проулок. Каблуки. Брусчатка. Определенно — каблуки и брусчатка.)

Фреска «Поцелуй Иуды» ждала ее в капелле. Иуда смотрел глазами Раду Влайку. Пятьсот лет предательства, замершего в красках.

Лина взяла кисть и продолжила работу. Руки не дрожали. Это было профессионально.

Но когда в три часа раздались шаги — легкие, размеренные, знакомые уже до последнего звука, — ее сердце... нет, не сжалось. Рванулось. Как зверь, услышавший охотничий рог, — и побежавший не прочь, а навстречу.

Ереван в марте пахнет кофе и выхлопными газами.

Это не поэзия — это факт. Конкретно: район Каскад, восемь утра, Артем стоит у подножия гигантской лестницы и пьет из бумажного стаканчика что-то, что местные называют «сурч». Кофе по-армянски. Густой, сладкий, с кардамоном. Обжигает язык. Город просыпается вокруг — гудки маршруток на проспекте Маштоца, крики продавцов в подземном переходе, голуби на ступенях Каскада, какой-то дед с тележкой везет гранаты. Именно гранаты. Март, а у него гранаты — откуда? Тепличные, наверное. Или прошлогодние. Или дед знает что-то, чего не знает Артем.

Артем не знал многого.

Например, зачем согласился на эту командировку. Московский институт востоковедения, грант на восстановление средневековой армянской рукописи — звучит солидно. На деле: три месяца в чужом городе, зарплата, на которую едва хватает на съемную квартиру (Бузанд, третий этаж, окна во двор, сосед играет на дудуке по вечерам — серьезно, на дудуке), и рукопись, от которой хочется выть.

Семьсот лет. Пергамент. Чернила выцвели, буквы расползлись, как пауки по стене. Половина текста — нечитаемая. Вторая половина — читаемая, но непонятная: древнеармянский грабар, который Артем знал в теории, а на практике путался через слово.

Рукопись хранилась в Матенадаране — институте древних рукописей на проспекте Маштоца. Здание — махина из базальта и туфа, серо-розовое, с фигурой Месропа Маштоца у входа, вечно окруженной туристами с телефонами. Внутри — тишина, запах старой бумаги и тысячи манускриптов, от которых кружится голова.

Артем работал в подвальном помещении. Один. Лампа, стол, перчатки, лупа, ноутбук. И рукопись.

***

Проблема обнаружилась на третий день.

Текст не был религиозным. И не был поэтическим. Артем сначала решил, что ошибся в переводе (легко, грабар — зверь; одна буква не та — и «молитва» превращается в «топор»), но перепроверил трижды. Четырежды. Нет.

Это было проклятие.

Классическое, если слово «классическое» применимо к тексту, который кто-то нацарапал на пергаменте семьсот лет назад: формула, адресат, условие, последствие. Формула — набор слов на грабаре, которые Артем не мог перевести целиком, но общий смысл: привязать, приковать, не отпустить. Адресат — «тот, кто прочтет вслух». Условие — прочитать. Последствие — полюбить. Навсегда. Без права на отказ.

«Бред», — сказал Артем.

Сказал вслух. В пустом подвале Матенадарана. И засмеялся. И — черт бы побрал его филологическое любопытство — прочитал формулу. Тоже вслух. Грабар звучал гортанно, тяжело, как камни, которые бросают в воду. Эхо прокатилось по подвалу и затихло.

Ничего не произошло.

Разумеется.

***

Ани появилась через два дня. В кофейне «Джаззве» на улице Абовяна — узкой, шумной, с облупленными балконами и платанами, которые еще голые в марте, но уже тянут ветки к небу, как руки.

Артем сидел у окна. Пил кофе (опять кофе; в Ереване все начинается и заканчивается кофе). Она подсела за соседний столик. Просто подсела — как подсаживаются в переполненных кафе, когда нет свободных мест. Но места были.

— Вы работаете с рукописью номер 7714? — спросила она.

Артем чуть не опрокинул чашку.

— Откуда...

— Маленький город. — Она улыбнулась. Зубы белые, ровные; глаза — карие с красноватым отливом, гранатовые, иначе не скажешь. — Маленький институт. Все все знают.

Это было разумное объяснение. Артем его принял. Тогда.

Ее звали Ани. Как город. Как древняя столица, от которой остались руины на турецкой границе. Она сказала, что работает при Матенадаране — реставратор, переплеты, что-то техническое. Артем не запомнил. Запомнил другое: как она держала чашку — обеими ладонями, грея руки, хотя в кафе было тепло. Как наклоняла голову, слушая. Как пахла — чем-то сладким, тяжелым, как сушеные розы. Или гранатовый сироп. Дошаб — вот как называется.

***

Они стали видеться.

Каждый день. Без договоренности — просто так выходило. Артем шел утром по Маштоца, и Ани оказывалась рядом, у газетного киоска. Артем обедал в хинкальной на Туманяна (длинная улица, спуск к Разданскому ущелью, запах теста и мяса) — Ани за соседним столом. Артем выходил вечером на крышу своего дома покурить, смотрел на Арарат — громадный, снежный, невозможный, — и телефон вибрировал: «Посмотри налево».

Она стояла на балконе дома напротив.

— Ты живешь здесь? — крикнул Артем через двор.

— Недавно переехала.

Совпадение.

Нет.

Он знал, что нет. Мерзкий холодок под ребрами — не тот, который от страха, а тот, который от понимания, что что-то не так. Что-то фундаментально, необратимо не так. Но рядом с этим холодком — жар. В горле, в ладонях, в затылке. Когда Ани смотрела на него своими гранатовыми глазами, Артем забывал, как дышать. Не фигурально. Буквально задерживал дыхание и спохватывался через несколько секунд.

Проклятие.

Он ведь прочитал формулу вслух. По глупости, по пьяни (ладно, он не был пьян, но звучит менее идиотски), по филологическому зуду, который когда-нибудь его доведет.

Однажды — они сидели на ступенях Каскада, внизу светился весь Ереван, Арарат на горизонте казался нарисованным, ненастоящим — Артем спросил напрямую:

— Ты из рукописи?

Ани молчала долго. Минуту. Две. Или тридцать секунд — время рядом с ней вело себя странно, растягивалось и сжималось, как жвачка.

— Я из Гюмри, — сказала она наконец. — Родилась в восемьдесят девятом. Мама — учительница, папа — водитель. Обычная.

— Но?

— Но. — Она достала из сумки что-то. Фотографию. Старую, черно-белую, с загнутыми краями. Женщина на фотографии — лет тридцати, в платье с высоким воротом, — была Ани. Точь-в-точь. Те же глаза, скулы, линия губ.

— Моя прабабка. Ее тоже звали Ани. И ее прабабку — тоже. И — ту, первую.

Артем взял фотографию. Пальцы дрожали; он презирал себя за это.

— Рукопись написала она. Первая Ани. Семьсот лет назад. Ее предал мужчина, которого она любила, — ушел к другой, как уходят: тихо, ночью, без записки. И она написала проклятие. Не ему — себе. Чтобы никогда больше не остаться без любви. Чтобы всегда — кто-то. Всегда — настоящее. Всегда — вечное.

— И оно...

— Передается. По женской линии. Каждая из нас — она. Не буквально, но... — Ани замялась. — Мы все помним. Не факты — чувства. Я помню, как пахла лаванда в том монастыре, где первая Ани писала рукопись. Я там не была. Но помню.

Ветер с Разданского ущелья поднялся, холодный, резкий. Внизу гудел город. Где-то играла музыка — дудук, конечно; в Ереване всегда где-то играет дудук.

— А я? — спросил Артем. — Я прочитал формулу. Это значит...

— Это значит, что ты будешь любить меня. — Ани не отвела взгляд. — Всегда. Даже если уедешь. Даже если забудешь мое лицо — чувство останется. Как фантомная боль.

Тишина.

Где-то внизу засигналила машина. Кот — рыжий, ободранный, типично ереванский — запрыгнул на ступеньку рядом и уставился желтыми глазами.

— Я могу это отменить?

— Можешь уничтожить рукопись. Тогда проклятие умрет. И чувство — тоже.

Артем посмотрел на нее. Гранатовые глаза. Губы, которые он еще не целовал, но уже знал их вкус — горький, сладкий, как дошаб, как этот чертов город.

— А если не уничтожу?

— Тогда — вечность. Моя семья проживает ее снова и снова. Каждое поколение. Мужчина, который читает. Женщина, которая любит.

Она положила голову ему на плечо. Легко, как будто делала это тысячу раз. Может, и делала — в другом теле, в другом веке.

Артем сидел, смотрел на Арарат, гладил рыжего кота, и думал.

Рукопись лежит в подвале Матенадарана. Одна спичка. Один жест.

И все закончится.

Или — одно решение. И все только начнется.

***

Утром он пришел в институт. Спустился в подвал. Включил лампу.

Рукопись лежала на столе — темный пергамент, буквы-пауки, семь веков чьей-то тоски.

Артем надел перчатки.

Открыл ноутбук.

И продолжил перевод.

Подвал пах мышами.

Не метафора — реально мышами. Тем кисловатым, теплым запахом, который въедается в кирпич и остается там навсегда, даже когда самих мышей давно нет. Глеб стоял на нижней ступеньке, подсвечивая себе телефоном, и думал, что зря согласился. Наследство тетки Зинаиды — дом на Депутатской, двадцать минут от Волжской набережной, — звучало красиво. На деле: три комнаты с провисшими потолками, кухня, где кран не закрывается с девяносто восьмого года, и вот этот подвал. С мышами.

Впрочем, мышей не было. Были коробки.

Штук сорок. Может, больше — он не считал. Газеты, чьи-то письма, советские открытки с гвоздиками, фарфоровая собачка без уха. Глеб перебирал это все механически, прикидывая, сколько мешков для мусора понадобится, когда пальцы наткнулись на что-то твердое, завернутое в бархат.

Дагерротип.

Он знал, что это такое, — не совсем деревенщина, читал кое-что. Медная пластина, покрытая серебром, изображение проявлено парами ртути. Середина девятнадцатого века. Штука хрупкая и, если повезет, дорогая.

Но дело было не в цене.

Женщина на снимке смотрела на него. Не в камеру — камер тогда в нынешнем смысле и не было, — а именно на него, на Глеба, стоящего в мышином подвале в две тысячи двадцать шестом году. Темные волосы, уложенные как-то сложно, по моде того времени. Высокий ворот платья. И глаза — черные, чуть раскосые, с такой спокойной насмешкой, от которой делалось неуютно.

Красивая. Нет — не то слово. Красивых полно. Эта была... притягательная. Как край обрыва.

«Ладно», — сказал Глеб вслух, обращаясь к крысиному запаху и сорока коробкам. Сунул дагерротип во внутренний карман куртки и полез наверх.

***

Ярославль в марте — город-подросток. Ни зима, ни весна; грязный снег по обочинам, лужи на Первомайской, ветер с Волги — сырой, пронизывающий, злой. Но вечерами, когда зажигаются фонари на набережной и Успенский собор подсвечивают снизу, город вдруг становится другим. Взрослеет. Набирает тяжелую, старинную красоту, от которой у Глеба каждый раз что-то екало в районе солнечного сплетения.

Он жил в Ярославле шесть лет. Переехал из Костромы — сто километров, другая вселенная. Открыл антикварную лавку на Кирова, между кофейней «Рога и копыта» (да, серьезно) и ломбардом. Торговал советским фарфором, иконами сомнительной подлинности и всякой мелочью. Денег хватало на еду и аренду. Иногда — на хороший виски.

Дагерротип он поставил на полку за прилавком. Не для продажи — просто так. Чтобы видеть.

И начал видеть.

Сначала — во сне. Ничего особенного: женщина стояла у ротонды на Волжской набережной, спиной к реке, лицом к нему. Молча. Ветер трепал подол длинного платья. Глеб просыпался с ощущением, что забыл что-то важное. Как будто она говорила, а он не расслышал.

Потом — наяву.

Это случилось в четверг, часов в семь вечера. Он закрыл лавку, пошел по привычному маршруту: вниз по Кирова, мимо Знаменской башни — красной, грузной, похожей на старого генерала, — через Первомайский бульвар к набережной. Дошел до ротонды. Остановился.

Она стояла там.

Точь-в-точь как на дагерротипе. Те же волосы — только теперь распущенные, без всяких шпилек и гребней. То же лицо: скулы, раскосые глаза, усмешка. Только одежда другая — обычное черное пальто, ботинки, шарф.

— Ты третий, — сказала она. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у женщин, которые много курят. Или много молчат. — Или четвертый. Я сбилась со счета.

Глеб хотел сказать что-нибудь остроумное. Или хотя бы осмысленное. Вместо этого выдавил:

— Что?

— Дагерротип. Ты его нашел. Они все находят.

Она подошла ближе. Пахла — нет, не духами. Чем-то травяным, горьковатым, как полынь или пижма. Глеб сделал шаг назад. Потом — шаг вперед. Ноги решали за него.

— Меня зовут Глеб.

— Я знаю.

— А тебя?

Она улыбнулась. Не усмешка с дагерротипа — другая, почти теплая, если бы не что-то хищное в уголках губ.

— Мара.

***

Они гуляли. Глупость какая — «гуляли», будто им по семнадцать. Но именно это и делали: шли вдоль набережной, мимо беседки-ротонды, мимо Митрополичьих палат, мимо Стрелки, где Которосль впадает в Волгу и ветер бьет сразу с двух сторон. Мара рассказывала.

Не все. Кусками. Как человек, который пересказывает сон — помнит детали, но не помнит порядок.

Ее прокляли в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Ярославская купчиха, которой Мара перебежала дорогу — в буквальном смысле: увела жениха, не со зла, просто так вышло. Купчиха оказалась из тех, кто знает слова. Не молитвы — другие слова, древнее и злее.

«Будешь любима вечно, — сказала купчиха. — И будешь любить. Без конца. Без выхода. Без смерти».

Звучит как подарок. На деле — клетка.

— Я не старею, — Мара говорила это спокойно, как о погоде. — Не умираю. И каждые двадцать, тридцать, иногда сорок лет — появляется кто-то. Мужчина, который находит мой след. Портрет, фотографию, теперь вот дагерротип. Находит — и все. Влюбляется. Не может иначе. А я...

Она замолчала. Ветер с Волги ударил в лицо, и Глеб увидел, что у нее мокрые глаза. От ветра. Наверное.

— А ты?

— А я тоже. Каждый раз — по-настоящему. В этом и есть проклятие. Не в том, что чувства ненастоящие. В том, что слишком настоящие. И конечные.

***

Он не поверил. Кто бы поверил? Сумасшедшая, решил он. Красивая сумасшедшая, которая начиталась готических романов и играет в вечную жизнь.

Но.

Он пришел домой, открыл ноутбук и вбил в поиск: «Ярославль, 1853, купцы». Ничего конкретного. Потом: «Мара, Ярославль, дагерротип». Ерунда, ссылки на магазины. Потом — и вот тут внутри что-то дернулось, как рыба на крючке, — он нашел в архиве Ярославского музея-заповедника запись о дагерротипе, поступившем в коллекцию в 1923 году и утраченном в 1941-м при эвакуации. Описание: «Женский портрет, неизвестная, предп. 1850-е гг.».

Утраченном. В сорок первом. А тетка Зинаида родилась в тридцать девятом.

Глеб закрыл ноутбук. Открыл. Закрыл снова.

Лег спать.

Не спал.

***

Они встречались каждый вечер. У ротонды — как по расписанию, как в дурном кино. Глеб ненавидел себя за это. За то, что ноги несли его туда сами, за то, что весь день он думал только о ней, за то, что запах полыни преследовал его в лавке, в маршрутке, в душе.

Мара водила его по городу, и город открывался заново. Она показала ему двор на Большой Октябрьской, где в стене — если знать, куда смотреть — вмурован чугунный крест восемнадцатого века. Показала подвал на Депутатской (через три дома от его наследства!), где в двадцатых годах девятнадцатого века был трактир, а теперь — просто подвал, но если приложить ухо к стене, слышно, как гудит что-то. Трубы, наверное. Или не трубы.

Однажды они сидели в кафе на Андропова, пили кофе (ее — черный, без сахара, горький, как ее история), и Глеб спросил:

— Те, до меня. Что с ними стало?

Мара поставила чашку. Медленно, точно. Ни капли на блюдце.

— Первый — офицер. Николаевский. Застрелился. Не из-за меня — на войне. Но я знаю, что из-за меня. Он не хотел возвращаться ко мне, потому что боялся, что не сможет уйти снова.

Пауза.

— Второй — художник, уже в двадцатом веке. Нарисовал меня тридцать семь раз. Потом уехал в Париж. Потом вернулся. Потом уехал опять. Умер в шестьдесят четвертом, в Марселе, с моим портретом в чемодане.

Еще пауза.

— Третий... или ты третий? Нет, был еще один. В восьмидесятых. Инженер. Тихий. Он просто однажды не пришел. Я искала. Не нашла.

Глеб молчал. В кафе играла какая-то ерунда — попса нулевых, «Звери» или что-то похожее. За окном по набережной шел мужик с собакой. Обычный вечер. Обычный город. Необычная женщина напротив, которой сто семьдесят три года и которая пьет кофе без сахара.

— Я могу уехать, — сказал Глеб.

— Можешь, — согласилась Мара. — Они все могли. В этом-то и дело. Проклятие не держит. Оно — тянет. Как течение. Плыть против можно; просто не хочется.

***

Он не уехал.

Куда — в Кострому? К маме, которая спросит, чего смурной? К приятелю Лехе, который предложит пива и футбол?

Глеб ходил по лавке, переставлял фарфоровых собачек, продавал туристам «старинные» самовары (новодел, но кто разберет) и ждал вечера. Семи часов. Ротонды.

Мара.

Однажды — дождь, апрель уже, настоящий ливень, набережная пустая — она взяла его за руку. Просто взяла. Пальцы холодные, сухие, сильные. И Глеб понял, что пропал. Не влюбился — влюбиться это когда бабочки в животе и хочется писать стихи. Нет. Он провалился. Как в колодец. Темно, мокро, стены скользкие, а на дне — не вода. На дне — она.

— Это проклятие, — сказала Мара, не отпуская руку. — Ты понимаешь? Не выбор. Не чувство. Проклятие.

— Мне плевать.

— Всем плевать. Сначала.

Она отпустила его руку. Посмотрела в сторону Волги — черной, злой, вспухшей от весенней воды.

— Я устала любить, Глеб. Сто семьдесят лет — это много. Каждый раз — настоящее. И каждый раз — конечное. Ты состаришься. Я — нет. И потом снова: подвал, коробка, дагерротип, чьи-то руки.

Она не плакала. Плакал дождь — за нее, вместо нее.

***

Глеб вернулся домой. Достал дагерротип. Долго смотрел.

Женщина на снимке улыбалась. Та самая усмешка — спокойная, всезнающая, невыносимая. Он подумал: а если разбить? Медь, серебро, ртуть — хрупкая конструкция. Разбить — и все? Проклятие рассыплется, Мара состарится, умрет, наконец-то отдохнет?

Или он разобьет — и потеряет ее.

Вот в чем фокус проклятия. Не в том, что заставляет любить. А в том, что делает эту любовь настоящей. И ты сам — сам, по доброй воле, со всей дури — выбираешь остаться.

Дагерротип лежал на столе. Мара смотрела с него.

Глеб убрал его обратно в бархат. Спрятал в ящик стола.

Завтра — семь вечера. Ротонда.

Он придет. Конечно, придет.

Все приходят.

Каждую ночь в четыре семнадцать Марина просыпалась. Мужской голос. Не дрожащий, не перепуганный — спокойный, словно говорил не в темноту квартиры, а кому-то рядом.

Не из соседней квартиры. Она проверила на второй ночи, выходила в подъезд, прислушивалась. Из стены. Прямо из кирпичной стены, за которой, согласно плану БТИ, находился только вентиляционный короб и ничего более. Ничего живого. Или, может быть, планы врут.

Голос произносил одно слово: «Открой».

Потом замолкал. Как выключатель.

Первые дни — очевидно, снится. Мозг под давлением. Марина работала аналитиком в банке, носила серые костюмы, верила в причинно-следственные связи, в то, что мир устроен по правилам; но новая квартира (съёмная, Таганка, третий этаж, окна во двор, вид как в тюрьме), работа адская, три часа сна в ночь — мозг может выдать что-то странное. На четвёртую ночь она включила диктофон, приложение на телефоне, с двух до шести утра.

Утром прослушала.

02:17:03. На этой отметке — голос, чёткий, без акцента, без помех. «Открой». И молчание. Молчание, которое длится, длится, становится почти физическим, вроде воды.

Виталий-сантехник, толстый, потный, простучал стену костяшками. Пожал плечами, сказал «нормальный короб», взял деньги и ушёл. Электрик не дал никаких ответов. Хозяйка квартиры, старая женщина с астмой, ответила коротко: пять лет никто не жил, квартира стояла пустая.

Пять лет.

Марина не верила в приведения, но в четыре семнадцать причинно-следственные связи молчали, сбивались, падали как подбитые птицы.

На второй неделе она попробовала ответить.

— Открой — что? — спросила она стену. Голос вышел жалкий; три ночи без сна, до интонаций было плевать.

Молчание. Долгое, тяжелое. Она возвращалась на кровать, уже думала, что кончилось, — и тогда:

«Дверь».

Другое слово. Не повтор. Ответ.

Марина села, обхватила колени. В груди что-то дёрнулось, резко, неприятно — живо. Сердце не то чтобы колотилось, скорее тикало, ровно и быстро, как секундомер перед стартом, и она слышала каждый удар. Она должна была испугаться. Наверное, испугалась — но страх был какой-то неправильный, тот, при котором не бегут, а придвигаются ближе.

— Какую дверь? — спросила она.

Молчание.

Следующие три ночи — опять только «Открой», как заело. Одна пластинка на вечность. Она записывала, файлы копились, одинаковые, как близнецы. Показала звукорежиссёру; тот слушал на студийных мониторах, крутил эквалайзер, выпускал дым и говорил: «Живой голос, мужчина, лет тридцать пять — сорок. Не запись, не синтез. Откуда это?»

«Из стены», — сказала Марина.

Он засмеялся. Она — нет.

В субботу она купила зубило и молоток, как на войну. Встала перед стеной — обои в мелкий цветочек, арендодательский шик — и ударила. Один раз. Штукатурка посыпалась белой пылью.

И пахнуло.

Не пылью. Не бетоном. Чем-то живым. Тёплым, чуть горьковатым, как кожа человека после долгого сна, как чужая подушка, как... она не знала, как это назвать. Запах мужчины. Живого, тёплого, настоящего — из-за кирпичной кладки.

— Кто ты? — прошептала Марина в дыру размером с кулак. Темнота за стеной была абсолютной — фонарик не добивал.

«Не помню», — сказал голос. Прямо здесь, в полуметре от её лица. Без стены между ними звук стал другим — объёмнее, мягче. У неё мурашки побежали от затылка до поясницы.

— Ты... там? Физически?

«Не знаю. Может быть. Здесь темно. Давно темно».

— Сколько?

«Не знаю. Долго. Потом появилась ты. Я слышу тебя. Как ты ходишь. Как дышишь ночью. Как плачешь в ванной».

Марина отшатнулась. Она действительно плакала в ванной — один раз, после звонка бывшему, дурацкого, пьяного, о котором жалела потом три часа. Никто не мог знать.

— Ты подслушиваешь?

«Я не могу не слышать. Ты — единственное, что я слышу».

Она села на пол, прижалась спиной к стене. За стеной он стоял или сидел или просто существовал в темноте — и молчал. Они молчали вместе. Минуту. Пять. Десять; она не считала.

— Мне нужно спать, — сказала наконец.

«Я знаю. Ложись. Я буду тихо».

Она легла и заснула мгновенно, спокойно, как не засыпала месяцами. Будто его присутствие за стеной было чем-то вроде колыбельной.

Каждый вечер после работы она садилась у дыры в стене. Он рассказывал — обрывочно, путано — что помнил темноту и тепло, что слышал звуки города сквозь кирпич; что она первая ответила. «Другие жильцы не слышали?» — «Слышали. Уезжали».

Пять лет. Квартира пустовала пять лет.

— Ты их пугал?

«Нет. Они пугались сами. Все, кроме тебя».

Она купила штукатурку, заделала дыру. Потом ночью вскрыла снова. Утром закрыла. Вечером открыла. Так неделю; стена вокруг дыры стала похожа на лунный кратер.

— Это ненормально, — сказала она ему.

«Я знаю».

— Я разговариваю со стеной.

«Со мной».

— Я не знаю, кто ты. Что ты.

«Я тоже».

Пауза.

«Но я жду четыре семнадцать каждую ночь».

— Почему четыре семнадцать?

«Потому что в четыре семнадцать ты дышишь тише всего. И я могу... дотянуться».

Марина прижала ладонь к стене. Кирпич был тёплый. По ту сторону — она чувствовала, знала, хоть это было невозможно — лежала чужая ладонь. Зеркально. Палец к пальцу.

— Если я сломаю стену, — сказала она. — Всю. До конца. Что будет?

Долгое молчание.

«Не знаю. Или я выйду. Или исчезну».

— А если исчезнешь?

«Тогда ты снова будешь спать одна».

Она убрала руку. Потом прижала снова.

В прихожей стояли зубило и молоток. Стена была старая — сталинская кладка, крепкая, но конечная. Часа три работы. Может, четыре. Соседи вызовут полицию, хозяйка — истерику, на работе спросят про круги под глазами.

Марина встала. Подошла к инструментам.

— Четыре семнадцать, — прошептала она.

Часы на микроволновке показывали 4:16.

Она взяла молоток.

4:17.