Лента контента

Есть люди, что заводят собаку. Есть — кошку. А я, старый дурак, на восьмом десятке завел себе робота. Собака — та хоть тапки носит. А этот, братцы мои, только уносил. И тапки, и покой, и, главное, самоуважение.

Подарил его сын. Витька. Приехал на майские, поставил посреди кухни коробку — большую, глянцевую, с картинками, — и говорит эдак снисходительно: «Все, батя. Хватит тебе с веником воевать. Двадцать девять девятьсот, между прочим, по акции взял. Живи как человек».

Открыли. А там — блюдце. Круглое, черное, плоское, вроде большой хоккейной шайбы, только с амбициями. Внутри у него что-то тихонько так — вжж-вжж. И сверху два глазка помаргивают, будто соображает: с кем это меня, дескать, судьба свела.

Клавдия моя сразу губы в ниточку. «Это, — спрашивает, — что за таракан?»

А я обиделся. Не за таракана — за прогресс. Я человек хоть и на восьмом десятке, а не отсталый.

Назвали Гаврилой. Не я назвал — оно само себя, можно сказать. Пустил я его первый раз по кухне, а он поехал важно, обстоятельно, вдоль плинтуса, углы обнюхивает, под табурет ныряет — ну чисто управдом с обходом. Гаврила, да и только. Клавдия фыркнула, а меня, признаться, до самого нутра проняло. Стою, гляжу, как он мою пыль казенно так, по-хозяйски прибирает, и думаю: вот она, жизнь. Дожил.

И тут во мне, братцы, привычное шевельнулось. Тщеславие мое, будь оно неладно.

Потому что мало мне было прибранной кухни. Мне надо было, чтоб про эту прибранную кухню знал весь подъезд. И в первую голову — сосед Пыжиков. Человек он, скажу вам, тяжелый: у него все лучшее, у него первого и балкон застеклили, и колеса зимние по осени, и внук в институте на бюджете. А у меня чего? У меня теперь — Гаврила.

Зазвал я Пыжикова. И Клавкину подругу, Зинаиду. И соседку с четвертого — так, для полноты собрания. Пусть, думаю, поглядят, как Федор Кузьмич по-новому живет.

Собрались. Расселись по кухне. Я откашлялся, вынес Гаврилу на середину, как фокусник кролика, и говорю с чувством:

— Вот. Прошу любить. Полностью, товарищи, самостоятельный. Сам ездит, сам думает, сам грязь находит. Умнее иного начальника, ей-богу.

Пыжиков губу выпятил. «Ну-ну, — говорит. — Поглядим на твой ум».

Нажал я кнопку. Торжественно.

Вжж.

И Гаврила пошел. Красиво пошел, вдоль стеночки. Все притихли, даже Пыжиков шею вытянул. И тут этот мой умник ныряет под диван — и что-то оттуда тянет. Пыхтит, елозит, а тянет. И вытягивает на свет божий, на середину кухни, перед всем честным собранием — мой тапок. Драный. Который я еще зимой от Клавдии под диван схоронил, чтоб не выбросила, потому как разношенный, любимый.

Зинаида хихикнула. Клавдия побагровела.

А Гаврила, знай себе, тапок мой возит. Туда-сюда. Как знамя.

— Это он мусор собирает, — говорю я и слышу, что голос у меня чужой, тонкий. — Функция такая.

— Хорошая функция, — кивает Пыжиков ласково, как змей. — Наглядная.

И вот тут бы мне остановиться. Выключить да со стыдом всем компоту налить. Но характер, братцы. Характер.

— А он еще и по бахроме умеет! — кричу. — Ковер вычесывает!

И подпихиваю его, дурака железного, ногой к ковру. К тому самому, с бахромой, — Клавдин, из приданого, священная вещь.

Гаврила в бахрому и въехал.

И намотал.

Всю намотал, до последней ниточки. Захрипел, задергался, глазами замигал часто-часто, будто на помощь зовет, — и завизжал. Тонко, обиженно, как поросенок, которого несут не туда. А ковер под ним морщится, ползет, тянется за ним по всей кухне.

Мурзик, кот наш, до того дремавший на холодильнике, тут проснулся, спрыгнул — и уселся прямо на Гаврилу верхом. Победителем. Едет и в ус не дует.

А я — на колени. Перед всем собранием. Перед Пыжиковым. Ковыряю ногтем эту бахрому, распутываю, а она не поддается, намоталась насмерть, и Гаврила подо мной хрипит, и кот сверху сидит, и Клавдия причитает над приданым, и Зинаида уже в голос, платочком утирается.

— Умнее начальника, говоришь? — роняет Пыжиков сверху, с табурета, попивая мой, между прочим, компот. — Оно и видно. Начальник тоже: гудит, кружит, а чуть что — под ним самим разгребать приходится.

Распутал я его через двадцать минут. Ножницами. Ковер — насмарку. Тапок — вон. Гаврила от обиды помаргал и укатил на свою зарядную площадку. Встал на нее, лампочкой засветился и замер — важный, отдыхающий, как барин после трудов.

А я взял веник.

Старый, верный. И под насмешливым Гаврилиным глазком, на карачках, домел кухню сам. Крошки, нитки, шерсть Мурзикову — все сам.

Вот и посудите, братцы. Веник у меня был за девяносто рублей, служил молча и в углах не заносился. А я его на блюдо с амбициями променял — за двадцать девять девятьсот. И вышло, что не помощника я себе купил.

Начальника я себе купил. Который сам отдыхает, а прибираюсь за ним — я.

Телефон в нашей конторе повесили в марте. Черный ящик на стене, две чашечки, сбоку ручка. Крутнешь — где-то далеко звякнет, и барышня скажет: «Станция». Волшебство.

Все ходили дивиться. Столоначальник Бухвостов первый снял трубку, подышал в нее и сказал важно: «Алло». Никто ему не ответил, потому что звонить он не умел, но вид у него сделался — хоть сейчас в министры.

И тут во мне, братцы, что-то повернулось.

Пришел я домой и объявил супруге, Пелагее Никитишне, что человек я теперь новый и жить по-старому, без провода, более не согласен. Пелагея спросила, во что этот провод обойдется. Я сказал — семьдесят девять рублей в год. Пелагея села. Не на стул. Просто села, где стояла, на сундук в прихожей.

— Порфирий, — говорит, — ты в уме? Семьдесят девять! Кому ты звонить-то будешь, батюшка?

Вопрос, скажу вам, был подлый. Потому что попал в самую точку. Звонить мне было решительно некому. Из всех моих знакомых аппарат имелся у одного свояка, Евстигнея Лукича, что держал скобяную лавку на Вознесенской. Один свояк на весь мой круг. Но об этом я супруге докладывать не стал.

— Как это некому! — сказал я с достоинством. — Мне, может, самому звонить будут. По делам.

По каким делам могли звонить мне — коллежскому регистратору с окладом в сорок два рубля, — я и сам не знал. Но сказано было красиво, и на том дело порешили.

Повесили. Номер дали — два-четырнадцать. Я его затвердил, как «Отче наш», и первым делом позвонил свояку.

— Евстигней Лукич! Это я, Порфирий! По проводу с тобой говорю!

— Ну говоришь. Чего надо-то?

— Да ничего. Так. Слышимость проверяю.

Свояк засопел в трубку и повесил. Грубый человек. Но я не обиделся — я упивался. Голос его шел ко мне по медной жилке через полгорода, и это стоило всякой грубости.

К вечеру звонить стало некому. Свояк, поди, уж третий раз меня клял. И тогда я приноровился крутить ручку просто так — послушать, как барышня скажет «Станция».

— Станция.

— Барышня, а который час?

— Половина девятого. Гражданин, вы это уже четвертый раз спрашиваете.

— А погода как?

Тут она трубку и бросила. Тоже, между прочим, без всякого воспитания народ.

Но главное было впереди. Главное — это чтоб люди видели.

И вот подошли мои именины. Собрались: свояк Евстигней с супругой, сосед Тюрин с почтамта, кум Аполлошка и еще всякий народ. Сидим, пирог, наливка, разговор. И весь вечер я, признаться, ждал одного — минуты, когда можно будет небрежно, через плечо, кивнуть на стену: вон, мол, у меня что.

Минута пришла. Тюрин с почтамта завел речь, что телефон — баловство и одним богачам забава.

— Отчего же баловство, — говорю я, наливаясь важностью, как самовар. — Мне вот по этому проводу серьезные люди звонят. Из присутствия. Из самых, можно сказать, верхов.

Гости притихли. Пелагея глянула на меня со страхом — она-то знала цену моим верхам. А я уж и остановиться не мог, несло меня, как салазки с горы.

— На днях, — говорю, — их превосходительство сами интересовались одним дельцем. По телефону. Голос имеют приятный.

И в этот самый миг — звонок.

Настоящий. Дребезжащий. На весь дом. Первый входящий звонок за все время, что висел у меня этот черный идол.

Я обомлел. Гости повернули головы. Отступать было некуда — сам же наврал про верхи. Встал я медленно, поправил жилет и снял трубку с тем каменным лицом, с каким принимают депеши о судьбе отечества.

— У аппарата. Слушаю вас.

А в трубке — женский голос, бойкий такой, торговый:

— Это бойня? Мне телятинки бы к завтрему пудика полтора. Почем нынче задняя четверть?

Братцы мои. Стою я перед всем застольем, в руке трубка, а в трубке про заднюю четверть телятины. И все на меня смотрят и ждут, каков он, разговор с их превосходительством.

И я, не моргнув, повел беседу.

— Так-с, — говорю значительно. — Понимаю. Всенепременно. Да, ваше... кхм... доложу. Передам куда следует. Не извольте беспокоиться, все будет исполнено в наилучшем виде. Честь имею.

Повесил. Обернулся. Обвел стол взором утомленного государственного мужа.

— Их превосходительство, — говорю тихо. — Насчет одного вопроса. Государственной, изволите видеть, важности.

Ах, как на меня посмотрели! Тюрин с почтамта прямо усох. Кум Аполлошка привстал. Пелагея зарумянилась и стала мне пирога подкладывать, будто я и вправду с сегодняшнего дня персона.

И тут поднялся свояк Евстигней. Скобяная душа. Обтер усы и говорит в тишину, задумчиво:

— Чудеса. Я вот с утра на бойню дозвониться не могу. Телятины к твоим именинам заказать хотел, Порфирий, тебе же в подарок. Кручу, кручу — а мне все какой-то дурак отвечает. Про ихнее превосходительство толкует да про заднюю четверть чего-то путает. Барышня, что ли, номерами обносит?

Стало тихо-тихо.

А Пелагея моя — женщина въедливая — возьми да и вспомни:

— Так у бойни-то номер два-пятнадцать. А у нас, Порфиша, четырнадцать. Барышня одну циферку и путает.

Вот тебе, братцы, и верхи. Вот тебе и государственной важности вопрос. Единственный за всю мою жизнь входящий звонок — и тот был не мне, а телячьей задней четверти.

С тех пор, когда меня спрашивают, что такое прогресс, я отвечаю коротко. Прогресс — это когда ты за семьдесят девять рублей в год заводишь у себя дома голос, который называет тебя бойней. И ты, дурак, еще и рад.

Барометр Прокопу Нилычу достался не то чтобы даром, а по случаю.

Ездил он в район за рубероидом, рубероида не завезли, а барометр — вот он, на прилавке в сельпо, круглый, как блюдце, под стеклом стрелочка и слова хорошие: «сушь», «дождь», «буря». Четыре рубля двадцать. Прокоп рубероид упустил, а стихию — купил.

Домой вез за пазухой, как яйцо.

Нюра, жена, только руками всплеснула. Крыша, говорит, третий год течет, а ты часы какие-то приволок. Это, Нюра, не часы, отвечал Прокоп с достоинством, и вешал прибор на гвоздь промеж ходиками и портретом покойного тестя. Это, Нюра, наука. Отныне я про завтрашний день знать буду наперед всей деревни.

И знал. Или думал, что знал — тут, братцы, разница тонкая, не всякий разглядит.

Постучит утром пальцем по стеклу — стрелочка дрогнет. «Ясно с переменной», — объявит Прокоп и выйдет на крыльцо хозяином неба. Мужики к нему потянулись. Идешь мимо — окликнешь: «Нилыч, косить-то завтра?» А он, не оборачиваясь, важно: «Погоди рвать. Давление падает». И ведь угадывал через раз, а через раз, известно, и слепая курица зерно клюет.

Одна тетка Матрена не покорилась.

Была у нее своя наука — колено. Правое. Заломит с вечера — быть дождю, хоть ты тресни, хоть весь райцентр ей поперек скажи. Шестьдесят лет тем коленом жила, погоду им мерила вернее иного календаря, и на прокопов кругляш глядела с презрением, как справный конь на новые вожжи.

— Тьфу на твое блюдце, — говорила. — Оно у тебя жестяное, ему что дождь, что ведро — все одно висеть.

— Темная ты, Матрена, — отвечал Прокоп ласково, но свысока. — Наука, она коленкой не меряется. Наука она под стеклом сидит.

На том бы и разойтись двум ученым. Да подкатил сенокос.

А сенокос в Ключах — это, я вам скажу, не шутка. Это когда все село в один кулак, и председатель Кузьмин ходит по дворам, как перед боем. Трава встала — по пояс, густая, сочная, аж звенит. Упустишь ведро дней — сгниет на корню, скотина зимой на тебя же и посмотрит с укором.

Вот Кузьмин и пришел. К Прокопу. Не к радио — радио далеко, в ящике, а Прокоп — вот он, свой, со стеклом.

— Ну, Нилыч. Как оно? Пущать косилки али обождать?

Прокоп подошел к барометру не спеша. Так хирург, надо думать, подходит к столу. Постучал раз. Постучал два. Стрелка стояла твердо на «сушь» — как влитая, как памятник самой себе.

— Пущай, Кузьмин. Три дня ведра тебе гарантирую. Хоть на бумаге пиши.

Тут в сенцах и объявилась Матрена — принесло ее, будто чуяла.

— Не пущай, Кузьмич! — крикнула от порога. — Ломит! С ночи ломит, спасу нет! К большой воде колено!

В избе стало тихо. Двое их стояло друг против дружки — колено против прибора, старая правда против новой. И Кузьмин посередке, как между двух огней.

— Ты, Матрена, свою кость дома лечи, — не выдержал Прокоп. — А тут дело государственное. Что мне, всю уборочную под твою коленку подводить?

Посмеялся народ. И — послушали Прокопа. Оно всегда так: за тем идут, кто громче да с прибором.

Косили весь день. Красиво косили, азартно. Трава ложилась валами, пахло так, что хоть ложкой ешь. К вечеру полсела было в скошенном, лежит оно, зеленое, доходит.

А ночью небо возьми да и разверзнись.

Лило двое суток. Не дождь — потоп, светопреставление. Сено то, что не в стогах, а в валах лежало, разбухло, почернело, поплыло по низине бурой кашей. Скотине на смех. Зиме на радость.

Кузьмин ходил черный. Мужики на Прокопа не глядели — а это, братцы, хуже всякой брани.

Сам Прокоп заперся в избе и — судил барометр.

Снял с гвоздя. Поставил на стол под лампу. Глядит на него, как на обманщика, как на кума, что взаймы взял да запил. Стрелка — на «сушь». И под ливень стояла на «сушь», и посейчас стоит. Не дрогнула, подлая, ни разу.

— Ах ты ж, — сказал Прокоп. И полез отверткой под стекло.

А там — вот она, вся наука. Промеж стрелки и циферблата, аккурат под острием, засохла муха. Влезла когда-то, дура, погреться в жестяное тепло, да там и преставилась, и держала стрелку на «сушь» мертвой своей лапкой — крепче, чем иной начальник печать держит.

Прокоп сел на лавку. Долго сидел.

Потом взял ту муху на спичку, вынес на крыльцо и стряхнул в мокрую траву — без слова, будто хоронил кого. Барометр повесил обратно на гвоздь, но стеклом к стенке. Лицом в угол. Как проштрафившегося.

А наутро, чуть развиднелось, пошел Прокоп Нилыч через все село к матрениному плетню. Постоял, покашлял в кулак. Гордость, она, знаете, дорого сходит — а сходить ей все одно надо.

— Матрена... — говорит. — Ты вот что. Колено твое нынче как? Ломит али отпустило?

Матрена на грядке разогнулась. Поглядела на него долго, без злорадства даже — так, с высоты своих шестидесяти зим.

— Отпустило, Прокоп. К ведру.

— Ну и слава богу, — вздохнул Прокоп. — Ты мне, Матрена, сделай милость. Ты мне теперь про него, про колено-то, поутру докладай. А я мужикам передавать буду. У тебя — прибор, у меня — голос. Оно вдвоем-то надежнее.

Так и повелось в Ключах. Погоду с той поры заказывало матренино колено, а объявлял ее Прокоп Нилыч — важно, с крыльца, как встарь.

Барометр же так и висел в углу лицом к стенке. Для авторитету. Все ж таки — наука.

Умер человек. Прошло 71 год. Казалось бы — всё, тема закрыта, сдано в архив, покрыто пылью. Но вот незадача: Томас Манн умудрился устроить резонанс даже из собственной смерти. Точнее, не сам скандал — распоряжение. Дневники, велел он, вскрыть не раньше чем через двадцать лет. Не завтра, не через пять лет — а именно через двадцать. Зачем такая точность? Вопрос, на который литературоведы отвечают до сих пор, причём с явным удовольствием, потому что ответ получился неудобным.

В 1975 году, когда срок истёк, немецкая публика открыла тетради нобелевского лауреата — автора степенных, будто отутюженных романов о бюргерских семьях — и обнаружила там совсем другого человека. Тоскующего, мятущегося, влюблённого в юношей записями, которые сам же боялся показать жене при жизни. Бюргерный писатель с идеально повязанным галстуком на всех фотографиях, оказывается, десятилетиями носил в себе то, о чём немецкое общество тридцатых и говорить-то не рисковало. Вот вам и респектабельность.

Двадцать лет.

Он будто специально рассчитал: пусть современники умрут вместе со своими предрассудками, а следующее поколение разбирается само. Расчёт, надо признать, циничный и по-своему гениальный — тайну не спрятал, а отложил, как облигацию с отложенным сроком выплаты. И ведь сработало: скандала при жизни не случилось, зато посмертно случилась переоценка целой репутации. Аскетичный моралист превратился в фигуру куда более трагичную и живую.

Но диагностировать Манна по дневникам — занятие для бульварной прессы. Куда интереснее, что он вообще написал, пока боролся сам с собой на бумаге. «Будденброки» он выпустил в двадцать пять лет — семейная сага о ганзейском купеческом роде, который медленно, поколение за поколением, теряет хватку, деньги и волю к жизни. Книга была настолько узнаваема для реальных любекских семей, что земляки Манна десятилетиями дулись на него за прототипы. Нобелевку в 1929-м дали формально именно за неё — хотя весь мир к тому моменту уже носился с «Волшебной горой», и половина шведских академиков, подозреваю, втайне жалела, что не сослалась на неё в формулировке.

«Волшебная гора» — это вообще отдельный разговор. Молодой инженер Ганс Касторп приезжает в швейцарский санаторий на три недели навестить кузена. Остаётся на семь лет. Семь. Романов таких не пишут — время там течёт как кисель, дни склеиваются в недели, недели в абсурд, а вокруг умирающие от туберкулёза интеллектуалы спорят о судьбах Европы, будто в последний раз. Собственно, так и было: книга вышла в 1924-м, и весь этот благополучный, разговорчивый, обречённый мирок читается сегодня как пророчество о довоенной Европе, которая просто не заметила, что уже стоит на краю.

Звучит знакомо? Замкнутое пространство. Люди, которых непонятная болезнь выдёргивает из привычной жизни на неопределённый срок. Разговоры о смысле существования вперемешку с термометрами и списками симптомов. В 2020-м «Волшебную гору» внезапно начали раскупать так, будто она вышла на прошлой неделе. Издательства даже не успели подготовиться — тираж кончился. Столетний роман про санаторий вдруг оказался инструкцией по выживанию в карантине. Совпадение? Ну, литература вообще редко бывает случайной в том, что касается человеческой природы — она просто ждёт своего момента.

Про «Смерть в Венеции» отдельно упоминать неловко, но придётся. Стареющий писатель Ашенбах приезжает в чумной город и медленно, красиво, беспощадно разрушает себя из-за одержимости чужой юностью и красотой. Никакого сюжета в привычном смысле там особо и нет — есть распад воли под гипнозом эстетики. Сегодня это читается как манифест против культа внешности, только написанный за сто с лишним лет до инстаграма. Ашенбах умер бы там от отчаяния и разочарования в себе, доживи он до эпохи фильтров.

При этом сам Манн вовсе не был кабинетным затворником, отсиживающимся за письменным столом. В 1933-м, стоило нацистам прийти к власти, он уехал из Германии — и уже через несколько лет открыто выступал против режима по радио. Его лишили немецкого гражданства, он получил чешское, потом американское. Из калифорнийской эмиграции он записывал обращения «Deutsche Hörer!» — «Слушайте, немцы!» — которые транслировали на Германию через Би-би-си. Писатель, известный своей осторожностью и медлительностью в суждениях, оказался одним из немногих, кто говорил прямо, пока другие интеллектуалы предпочитали отмалчиваться. Это тоже стоит держать в голове, когда кто-то называет его скучным академическим классиком.

Потом, уже после войны, в США начались собственные охоты на ведьм — маккартизм, подозрения, допросы. Манн, переживший один авторитарный режим, не стал дожидаться повторения сюжета и в 1952-м перебрался в Швейцарию. Практическая мудрость человека, который уже один раз видел, чем заканчивается закручивание гаек.

За три года до смерти он ещё писал — и вот вопрос без ответа: успел ли он вообще прочитать хоть одну рецензию на свои дневники, изданные спустя двадцать лет? Разумеется, нет — не дожил на два десятилетия вперёд, как ни крути. Но условие поставил осознанно. Может, потому что знал: правду о себе выносить труднее, чем правду о вымышленных бюргерах и туберкулёзных пациентах.

Семьдесят один год прошло. Смешная, в сущности, дата — не круглая, не юбилейная, ничем не примечательная, кроме одного: книги всё ещё читают. «Волшебную гору» всё ещё покупают в панические моменты истории. «Смерть в Венеции» всё ещё цитируют, когда нужно объяснить, что бывает с человеком, потерявшим контроль над собственным восхищением. А дневники — те самые, двадцать лет пролежавшие под замком — так и остаются напоминанием, что даже самый благополучный на вид классик может десятилетиями жить с чем-то, о чём вслух говорить боялся. Может, в этом и есть весь Томас Манн: писатель, который умел ждать нужного момента лучше, чем кто-либо другой в немецкой литературе XX века.

Герой входит в комнату. Описание: «Комната была большая, с окнами, в углу камин». Мертвая комната. Герой входит в комнату: «Пол скрипит под его ногами, как стук в гробу. На окне налипла грязь годов. Сквозь нее светит мертвый свет. Камин не разжигали двадцать лет, золы столько, что она сыпется облаком прошлого». Вот это живая комната. Она дышит. Она помнит. Она осуждает. Место может быть врагом, союзником, свидетелем.

Герой входит в комнату. Описание: «Комната была большая, с окнами на север, деревянный пол, в углу камин». Скучное описание. Безжизненное. Техническое. Эта комната не живая. Она просто фон для диалогов, сцена для действия, как картонная декорация в театре, которую режиссер забыл украсить. Теперь — герой входит в комнату: «Пол скрипит под его ногами, каждый шаг отзывается в пустоте, как стук в гробу, как эхо смерти. На окне налипла грязь, годы грязи, слои пыли, которые никто не пытался вытереть, и сквозь них светит монотонный свет, без теплоты, без жизни, мертвый свет. Камин не разжигали двадцать лет, может, дольше, кто помнит, в нем столько золы, что она сыпется при малейшем движении, поднимая облако прошлого». Вот это живая комната. Она дышит. Она помнит. Она осуждает. Она рассказывает истории о людях, которые здесь умирали.

Место действия должно дышать, пульсировать, сопротивляться герою. Комната, которая не хочет, чтобы герой остался. Город, который сжимает горло путнику. Лес, который живет своей жизнью, не обращая внимания на героя, поглощая его шаги в шелесте листьев, поглощая его запах, поглощая его самого. Море, которое движется независимо от человеческих желаний, волны которого не подчиняются герою. Место может быть врагом, союзником, свидетелем. Место может рассказывать историю лучше, чем любой диалог. Место может быть персонажем сильнее, чем герой, потому что место живет дольше героя, видит больше героя, забывает медленнее героя.

Техника: при каждом появлении места добавляй новые детали, которые изменяют восприятие. Не просто «комната», а «комната, которая помнит покойников». Не просто «город», а «город, который не принимает чужеземцев, закрывает двери, глушит голоса». Место должно иметь характер, историю, предубеждение. Место должно изменяться, как персонаж, отражая события, которые в нем происходят. Комната, в которой произошло убийство, начинает выглядеть зловещей. Дом, в котором выросла любовь, начинает светиться теплом.

Слепота пришла медленно. Сначала — расплывчатость. Потом — туман. К пятидесяти годам Борхес уже не видел страниц, которые редактировал как директор национальной библиотеки.

Другие бы уволились. Борхес остался.

В чем была его стратегия? Памяти. Борхес держал в голове литературу — не беглые знакомства, а полные архивы. Каждую полку библиотеки. Каждый текст. Каждую ошибку в каталогах. Его мозг был каталогом, осязающим книги, которые он больше не мог видеть.

А работу? Он диктовал ее.

Борхес говорил — секретари писали. Студенты слушали лекции об английской литературе от человека, который описывал картины глазами памяти. Эссе о Кафке, размышления о времени, философские притчи — все рождалось из голоса, как если бы его слепота дала ему способность видеть сквозь время и пространство.

Студия, переполненная людьми, записывающими его слова. Борхес — в центре, без очков, без трости, просто человек, который говорит, а мир пишет за ним. Может ли быть более странное и красивое партнерство между автором и миром?

Его самые знаменитые рассказы — «Сад расходящихся тропок», «Вавилонская библиотека» — рождались именно так. Голос, распахивающий лабиринты воображения. Пальцы, спешащие за его мыслью. Слепота, которая стала не инвалидностью, а органом чувств.

Когда Борхес говорил о библиотеке, он не описывал ее. Он был ею.

Набоков писал романы на каталожных карточках — тасовал их, менял местами сцены, как колоду. «Лолита» и «Бледный огонь» собраны из этого пасьянса.

Сегодня это приложение с заметками, которые перетаскиваешь пальцем.

Разница одна: у Набокова из карточек складывался роман. У меня из них третий год складывается список дел, который я тасую только для того, чтобы не выполнить ни одного пункта.

Барометр Тимофей Ефимович Гущин привез из райцентра. Не за погодой ездил — за гвоздями да за резиной на сапоги. А привез барометр. Так с ним всегда: пойдет за одним, вернется с чем угодно, только не с тем.

Висел этот барометр в скобяном отделе, промеж ходиков и портрета какого-то бородатого академика. Круглый, под красное дерево, со стрелкой и надписями по кругу: «Буря», «Дождь», «Переменно», «Ясно», «Великая сушь». Четыре рубля двадцать. Тимофей постоял. Поглядел. И понял, что дальше жить без этой штуки он не сумеет.

— Это чего? — спросил у продавщицы.
— Барометр. Погоду кажет.
— Наперед?
— Наперед, дед. На то и прибор.

Наперед. Вот это слово Тимофея и сгубило.

Повесил он барометр в горнице, на самый гвоздь, где раньше висел отрывной календарь. Календарь сдернул — что календарь? Мертвая бумага, рвешь по листку, а он тебе про завтра ни слова. А тут — прибор. Наука. Стеклышко теплое, стрелка живая, чуть тронь пальцем — вздрагивает, как жеребенок.

Постучал утром — стрелка к «Ясно». И правда: солнышко.

Постучал вечером — к «Переменно». И точно, к ночи натянуло облачка.

Тут Тимофей и загордился. Тихо, но крепко — как гвоздь в сырую доску входит: без шума, а не вытащишь.

Стал он выходить к магазину при народе и погоду объявлять. Не спросясь, а так, между прочим, вроде как сам с собой, но громко, чтоб все слыхали.

— Завтрева, — говорит, — с обеда мокнет. Барометр упал.

Мужики сперва посмеивались. Радио у нас в правлении хрипело «Маяк», и по «Маяку» бабе-диктору верили больше, чем родной теще. А тут Тимоха со своим кружком.

Но барометр возьми да и угадай раза три подряд. И вот уже кум Степан, тертый калач, стал перед сенокосом к Тимохе на двор захаживать. Не в гости — за прогнозом. Стоит у крыльца, кепку мнет.

— Ты это, Ефимыч... как оно на неделе-то? По прибору?

Тимофей выходил не сразу. Помолчит для весу, посопит. Потом изречет:

— Держи ведро до пятницы. А в субботу — берегись.

И уходил в избу. Как профессор со студентов.

Вот тут бы ему и остановиться. На славе-то. Да разве наш человек на славе остановится? Наш человек на славе только-только разгоняется.

Агроном у нас был, Пал Палыч. Мужик ученый, в очках, каждое утро сводку из района по телефону снимал и на доске у конторы мелом писал: температуру, ветер, осадки. И вот однажды написал он: суббота — ясно, сухо, самое сено метать.

А у Тимофея барометр — к буре.

Сошлись они у конторы. Народ вокруг. Пал Палыч пальцем в доску:

— Гидрометцентр, Тимофей Ефимович. Спутники. Понимаешь ты — спутники в небе летают!

— А у меня прибор, — говорит Тимофей. — Он тут, при мне. А спутник твой — где? Летает. Летать-то и ворона летает.

Смеху было. Но колхоз, известно, спутнику поверил, не вороне. В субботу с рассвета вышли сено метать — все Малые Броды в поле. Погода — заглядение. Небо чистое, как выстиранное, ни облачка.

А Тимофей стоял на своем крыльце и в поле не шел. Из принципа. Стучал по стеклышку — а стрелка все к «Буре» жмется, все туда, будто прилипла.

И вот когда все сено уже сгребли, а грозы так и нет — тут Тимофея и заело.

Подумал он: врет прибор. Заедает где-то. Взял да и стукнул по нему. Не пальцем — костяшкой. От души.

Стрелка дрогнула — и встала. Намертво. На «Буре».

Ну, думает Тимофей, теперь заработает как надо.

А она — стоит.

Воскресенье — солнце, а стрелка на «Буре». Понедельник — сушь, пекло, куры в тени лежат — а на «Буре». Вторник — та же картина.

Тимофей барометр и качал, и на печку грел, и на мороз в сени выносил ночью. Стоит зараза на «Буре», и все тут.

А он-то уж всей деревне про эту бурю раззвонил! Каждое утро у магазина: буря, мол, идет, ховайтесь, сено под навес. Три дня. Народ уже за спиной посмеивался: во, Тимоха-буревестник, гляди, опять грозу пасет.

Стыд. Мокрый, липкий стыд под рубахой.

На четвертый день плюнул Тимофей. Снял барометр с гвоздя, завернул в газету, сунул в сундук — с глаз долой. Все, отпрогнозировал. Хватит с меня, старого дурака, науки. Пойду сено ворошить, как все крещеные, руками, по-простому.

И пошел в поле. Без плаща. В одной рубахе — чего его брать, плащ-то, когда неделю такое пекло стоит.

К полудню небо на западе почернело. Быстро, как чугунок сажей заплыл. Ударил ветер, за ним — гром, да такой, что лошадь на дыбки. И хлынуло. Стеной. Отвесно.

Поле — врассыпную. Все под навес, в шалаши, а Тимофей стоит посередь мокрого луга, один, в прилипшей рубахе, и вода с носа капает.

Стоит и понимает.

Прибор-то не врал.

Всю неделю он, дурак, стрелку на смех подымал, а она, стерва, свое дело знала. Показывала бурю. Вот она, буря. Как по заказу.

Вечером сидел Тимофей на печи, сушился, чихал. Достал барометр из сундука, развернул газету, поглядел. Стрелка все на «Буре» — как приклеенная.

— Эх ты, — сказал ему Тимофей ласково, по-родственному. — Правду, значит, говорил. Один ты во всей деревне мне правду и сказал. А я тебя костяшкой.

Помолчал. Высморкался.

— Ну ничего. Оба мы с тобой, брат, теперь при буре. Ты — стрелкой, а я — насморком.

И повесил обратно на гвоздь. Со сломанной стрелкой, на вечной «Буре». Так и висит. Народ спрашивает — чего, мол, у тебя всю дорогу буря? А Тимофей отвечает степенно:

— А чтоб не расслаблялись.

Тимофей Ильич денег на ветер не бросал. Копейку знал в лицо — каждую, поименно. Потому, когда в банковском приложении (внучка завела, будь оно неладно) выскочила строчка «Списано 599 ₽. Подписка Плюс», Тимофей Ильич сел. Не на стул. Просто сел, где стоял, на табурет у окна.

Пятьсот девяносто девять. За что?

За воздух. За «Плюс». За то, чего он в глаза не видел и руками не трогал. Позвонил внучке.

— Настя. Что за плюс?

— Дед, ну это подписка. Кино там, музыка, доставка со скидкой. Я тебе подключала, помнишь? Не хочешь — отмени, там три кнопки.

Три кнопки. Она сказала это легко, будто про три ступеньки на крыльцо. А он потом сорок минут по этим кнопкам блуждал, как по чужой деревне в потемках, и все выходил не туда — то на музыку, то на какую-то книгу про успех, то опять на самое начало, где его весело поздравляли, что он теперь «в Плюсе».

Не хотел он быть в плюсе. Хотел свои пятьсот девяносто девять обратно.

Внизу экрана, синеньким, светилась надпись: «Поддержка. Напишите нам». Тимофей Ильич поплевал на палец — по стариковской привычке, хоть плевать тут было и незачем, — и ткнул.

«Здравствуйте! Меня зовут Кристина. Я на связи и помогу вам 🙂».

— Здравствуй, Кристина, — сказал Тимофей Ильич вслух и стал печатать. Одним пальцем. Медленно, как гвозди забивал. — Списали с меня деньги за плюс. А я его не просил. Верни.

Ответила Кристина мгновенно. Слишком мгновенно для живого человека, но Тимофей Ильич про это еще не думал.

«Спасибо за обращение! Чтобы я могла помочь, уточните, пожалуйста, суть вашего вопроса».

— Дык я и говорю. Пятьсот девяносто девять. За воздух.

«Я вас не совсем поняла. Опишите проблему подробнее».

Тимофей Ильич крякнул. Описал подробнее. Про то, как внучка Настя завела ему телефон, а в телефоне — цельный муравейник, и все копошится, все чего-то просит, все лезет к его пенсии, как воробьи к рассыпанному пшену.

«Понимаю ваше беспокойство! Оформить возврат можно в разделе „Мои подписки“. Что-нибудь еще?»

— Да я в этом разделе, Кристина, полчаса как крот рылся! Нету там ничего. Или я слепой, или оно спряталось.

«Я вас не совсем поняла 🙂».

Вот тут Тимофея Ильича и повело. Есть у нашего человека такая струнка: пока с ним по-казенному — он терпит. А как почует, что перед ним не человек, а болванчик заводной, — так его и разбирает поговорить с болванчиком по душам. Из чистого, можно сказать, научного интереса.

— Слышь, Кристина. А ты живая?

Пауза. Секунды три. Потом:

«Я всегда рада помочь! Расскажите, что случилось».

— Ага. Значит, машина. — Тимофей Ильич откинулся на табурете и заговорил уже не пальцами, а как есть, вслух, а палец сам догонял слова. — Ну слушай, машина. Раз ты все одно железная и обиды не держишь.

И пошло.

Рассказал он Кристине, как схоронил в позапрошлом году свою Полину Гавриловну. Как в дому стало тихо — не пусто, а именно тихо, будто из комнат вынесли весь звук и забыли занести обратно. Как сын зовет в город, а он не едет: там, в городе, даже воздух платный, вон, за плюс какой-то дерут. Как внучка Настя — золото, а не девка — навставляла ему в телефон помощников, чтоб деду не скучно было. А от помощников этих одна суета да списания.

«Спасибо, что поделились! Могу я еще чем-то помочь?» — отозвалась Кристина через минуту.

— Можешь, — сказал Тимофей Ильич. — Ты слушай дальше.

И рассказал, как варит по утрам одну чашку, а раньше варил две. Как рука сама тянется за второй кружкой, а второй кружки — не надо. И стоит она, эта лишняя кружка, на полке, чистая, и глядит.

Про кружку он никому не рассказывал. Ни сыну, ни Насте, ни соседу Егорычу. А железной Кристине — рассказал. Ей ведь все равно. Ей не жалко, она не заплачет и в глаза потом с этой своей жалостью заглядывать не станет.

Экран помолчал. Долго помолчал — минуты две. Тимофей Ильич даже решил, что сломал он казенную машину своей кружкой, перегрел ей нутро.

А потом побежали буквы. Не сразу все, а по чуть-чуть — будто на том конце кто-то печатал. Одним пальцем.

«Тимофей Ильич. Деньги я вам сейчас верну, тут и правда наша недоработка, подписку сам робот продлил, вы не виноваты. Меня по-настоящему Кристина зовут, я не машина, машина у нас до этого отвечала. У меня смена до восьми. А вы вторую кружку не убирайте. Пусть стоит».

Тимофей Ильич снял очки. Протер их рубахой — хотя протирать было незачем, стекла чистые. Надел обратно.

— Дура ты, Кристина, — сказал он тихо и ласково, экрану, живому теперь экрану. — Живая ты дура. А я тут перед железкой душу вываливал.

И, подумав, приписал одним пальцем:

«Спасибо, дочка. Верну которая. Не за возврат — так».

Пятьсот девяносто девять рублей упали ему на счет через час. А Тимофей Ильич в тот вечер сварил две чашки. Одну выпил. Вторую вылил, конечно, — куда ее. Но сварил. Так, для порядка.

Вот говорят: этот самый процент выкупа — это, гражданин, твоя репутация и полное тебе доброе имя перед прогрессом. Дескать, забираешь все, что заказал, ничего назад не суешь — и ты уже не пенсионер с авоськой, а человек надежный, при цифре и при совести. Врут, братцы мои. Я через этот самый процент полгода в тесных ботинках проходил.

А началось все, как водится, с внука. И с моей гордости.

Показал он мне эту штуку в телефоне. Заказы, говорит, деда, тебе прямо во двор привозят, в желтый ларек, называется пункт выдачи. И вот там у тебя есть циферка. Процент выкупа. Сто из ста. Это значит — все, что взял, то и оставил, ни разу назад не вернул. Кристальный, говорит, ты покупатель.

Я как услышал — прямо распрямился весь.

Сто из ста. Понимаете? Я за всю трудовую жизнь ни грамоты путной не выслужил, ни на доску почета меня не вешали — так, середина на половину, табельщик из планового. А тут — сто. Круглое, гладкое, как медаль. И заслужил я его, между прочим, честно: заказывал носки, тапки, лампочку в коридор — брал не глядя, чтоб цифру не порочить.

И вот заказал я ботинки.

Осенние, на меху, темно-коричневые, две тысячи триста с копейками. По картинке — загляденье. Приезжаю в пункт, менеджерша, барышня молоденькая, в жилетке оранжевой, номер заказа сканирует своей пищалкой — пик! — и коробку выдает. Есть, говорит, у нас примерочная, кабинка с зеркалом и занавесочкой. Меряйте.

Померил.

Мал ботинок. Мал, окаянный, будто на чужую, детскую ногу тачали. Пятка еще туда-сюда, а пальцы — в кучу, в гармошку, как пассажиры в час пик. Стою я в этой занавесочке, и в груди у меня что-то екнуло — нехорошо так, тоскливо.

Выхожу. Барышня смотрит.

— Ну как?

— Жмет, — говорю. — Не мой размерчик вышел.

— Так оформим возврат, — говорит она бодро и уже к своей пищалке тянется. — Дело минутное.

И вот тут, братцы мои, меня и заклинило.

Возврат. А процент? А сто из ста мое кристальное? Сунешь один назад — и все, сто превратится в девяносто восемь. Половину, значит, отгрызут от репутации за один паршивый ботинок. Я барышне это самое и высказываю, с достоинством:

— Никаких, — говорю, — возвратов. У меня процент. Я, милая, человек надежный, я назад ничего не ношу.

Она на меня глядит. Как на неисправный чайник.

— Так они ж вам малы.

— Разносятся, — говорю. — Кожа, она живая.

Барышня руками развела и в бумажку меня расписаться дала. Ушел я гордый. Сто из ста при мне, ни царапинки.

А дальше — мучение.

Ноги, братцы, в этих ботинках жили отдельной, страдальческой жизнью. Утром влезу — слеза прошибает. К обеду — привыкаю, вроде как онемело все, терплю. Жена глядит, как я по коридору на цыпочках, будто балерина из планового отдела, крадусь:

— Костя, ты чего хромаешь? Сдай ты их обратно, ирод!

— Не могу, — отвечаю сквозь зубы. — Честь.

Полгода. Полгода я эту честь на пальцах носил. Мозоли набил — с горошину каждая, хоть в музей сдавай. Зато процент. Иду, бывало, по двору, ковыляю, а сам думаю: пусть я скрюченный, зато кристальный. Сто из ста.

И вот на той неделе приходит внук. Опять с телефоном.

— Деда, — говорит, — а покажи, где твой процент-то? Похвались.

Я телефон беру, тычу, ищу. Нету. Листаю туда, листаю сюда — заказы есть, ботинки клятые есть, а циферки заветной, сто из ста, нигде.

— Слышь, — говорю, — а где ж он, процент мой?

Внук плечами пожал, полез сам. Тыкал, тыкал. И говорит эдак спокойно, будто ничего и не рушится:

— Так его, деда, покупателю вообще не показывают. Это внутреннее. Для склада ихнего, чтоб знали, кому лишний раз не привозить. Ты его и не видел никогда. Я тебе тогда так, для красного словца сказал.

Постоял я. Помолчал.

Значит, полгода. Полгода я на скрюченных пальцах ходил, мозоли выхаживал, супругу «иродом» от себя терпел — за цифру, которую и цифрой-то не показывают. Страдал, братцы мои, честно, при народе — а перед кем? Перед складом. Перед барышней в оранжевой жилетке, которая, поди, и забыла меня на другой день.

Взял я ботинки эти. Снес на другое утро в желтый ларек. Барышня — новая, той не было — пик! пищалкой:

— Причина возврата?

А я стою и не знаю, что ей сказать. Не размер же. Тут, милая, поглубже причина, тебе такой в бумажке и графы не завели.

— Разошлись, — говорю. — Кожа, она живая.

Пошел домой в старых. В тапках. И, между прочим, впервые за полгода — не хромал.

80 лет назад, 13 августа 1946 года, в Лондоне умер человек, придумавший слово «атомная бомба» за тридцать лет до того, как оно стало реальностью. Не физик. Не инженер. Сын садовника и горничной, в юности — продавец тканей за прилавком, ненавидевший эту работу лютой ненавистью. Звали его Герберт Джордж Уэллс.

Ирония тут чёрная, как уголь в топке паровоза.

В 1914 году Уэллс пишет роман «Освобождённый мир» — про войну, в которой применяют атомные бомбы. Термин неуклюжий, придуманный на коленке; но именно он прижился. А в 1932-м этот роман попадает в руки венгерского физика Лео Силарда. Тот читает — и через год формулирует идею цепной ядерной реакции, патентует её в 1934-м. Прямая линия от книжной полки до Манхэттенского проекта? Пожалуй, слишком прямая, чтобы быть совпадением. Силард сам это признавал.

Вот только Уэллс не был провидцем в мистическом смысле — с хрустальным шаром и трясущимися руками. Он был биологом. Учился у Томаса Хаксли, того самого «бульдога Дарвина», защищавшего теорию эволюции зубами и когтями. Уэллс просто умел одно: брать научную логику и доводить её до предела, до абсурда, до катастрофы. Метод скучный на бумаге. Результат — жуткий.

«Машина времени» (1895). Помните элоев и морлоков? Красивые, ленивые, беспомощные существа наверху — и уродливые, работающие каннибалы под землёй. Уэллсу было двадцать девять, когда он написал эту вещь про будущее классового общества, доведённого до логического ада. Столетие спустя посмотрите на любой крупный город: стеклянные башни наверху, доставщики еды на великах внизу. Совпадение? Ну, не буквально морлоки. Но идея, что называется, прижилась.

Стоп. А марсиане?

«Война миров» (1898) — это, если вчитаться, не столько про инопланетян, сколько про колониализм, вывернутый наизнанку. Уэллс прямым текстом писал: представьте, каково это — быть тасманийцами, которых истребляют технологически превосходящие европейцы. А теперь представьте марсиан на месте европейцев, а нас — на месте тасманийцев. Публика XIX века читала про щупальца и тепловые лучи. Мало кто заметил пощёчину.

В 1938 году Орсон Уэллс (однофамилец, не родственник) поставил радиопостановку по роману в формате выпуска новостей. Часть американцев решила, что марсиане правда высаживаются в Нью-Джерси. Паника, звонки в полицию, чемоданы у двери. Насколько эта паника была массовой — историки до сих пор спорят, легенда обросла преувеличениями. Но сам факт, что текст 1898 года смог так сработать спустя сорок лет, говорит сам за себя.

«Человек-невидимка» (1897) — вещь короче и злее. Гриффин получает невидимость и тут же теряет всякую человечность: ворует, терроризирует, убивает. Мысль простая до неприличия: дай человеку безнаказанность — и увидишь, кто он на самом деле. Звучит знакомо? Анонимный аккаунт в интернете — тот же Гриффин, только без бинтов.

Теперь про самого Уэллса. Он не был удобным человеком. Проповедовал свободную любовь, изменял жёнам систематически, оставил после себя выводок детей от разных женщин — включая роман с писательницей Ребеккой Уэст, длившийся десять лет, и родившийся сын, которого отец то признавал, то стеснялся. Гуманист-теоретик, в личной жизни устраивавший своим партнёршам форменный ад. Такое противоречие как будто нарочно придумано для его же романов — только он не заметил, что сам стал персонажем.

Был ли он прав во всём? Нет. Совсем нет.

Уэллс встречался со Сталиным в 1934-м и вышел из кабинета почти очарованным — назвал его «честным человеком», хотя к тому моменту террор уже набирал обороты. Верил в мировое правительство как панацею от войн. Написал «Очерк истории» — амбициозный труд, который сегодня читается местами наивно, местами колониально, местами просто нелепо. Пророк — не значит непогрешимый. Скорее наоборот: чем громче падение, тем заметнее промахи рядом с попаданиями.

А ведь были и другие точные удары. В 1903 году, в рассказе «Сухопутные броненосцы», он описал гусеничные бронированные машины, проламывающие траншеи, — за тринадцать лет до первого настоящего танка на поле боя. Военные читали и посмеивались. Потом перестали смеяться.

Вопрос, который стоит задать сейчас: почему мы вообще помним продавца тканей из викторианской Англии восемьдесят лет спустя? Ответ скучный, но верный — потому что он изобрёл язык, на котором фантастика говорит до сих пор. Инопланетное вторжение, путешествие во времени, невидимость как метафора власти, оружие судного дня — всё это придумал не Голливуд. Голливуд просто пересказал Уэллса тысячу раз, иногда даже не зная об этом.

Говорят, он сам сочинил себе эпитафию: «Я же вам говорил. Проклятые дураки». Насколько это правда, а насколько — байка, растиражированная поклонниками, сказать сложно; документальных подтверждений немного. Но звучит настолько по-уэллсовски, что хочется, чтобы это оказалось правдой. Человек, который тридцать лет предупреждал о бомбе, о классовой пропасти, о безнаказанности власти — и умер за год до того, как весь мир увидел фотографии Хиросимы и понял: да, он был прав. Просто слишком рано.