Лента контента

В домовой чат меня записала дочь. Без спросу — как все хорошее в моей жизни.

Приехала в субботу, чаю выпила, потыкала пальцем в мой телефон и объявляет: «Пап, теперь ты в курсе всех дел. Прорвет где, собрание какое — все тут». И показывает: висит на экране зеленый квадратик, а в нем народу — сто сорок восемь душ. Весь наш дом. Двенадцать этажей живого населения, и все, стало быть, отныне мои знакомые. Чат называется красиво: «Уютный двор». Хотя двор у нас, между нами говоря, так себе. Лужа посередке. И та казенная.

Ну, думаю. Раз записали — живи, гражданин. Участвуй.

Три дня приглядывался. Молчал, читал. Народ пишет бойко: то самокат кто-то в подъезде кинул, то кошку ищут — серую, с белым пятном на боку, — то Марь Иванна с восьмого кресло продает, «самовывоз, торг уместен». Живут люди. А между ними сидит он. Консьерж.

Это контора так называется, которая домом заведует. И в чате у нее свой представитель — подписан коротко: «Консьерж». Вежливый до ужаса. Чуть что — сразу: «Здравствуйте! Спасибо за ваше обращение».

Вот об него-то я и споткнулся.

А случилось к ночи. Пошел мусор выносить — гляжу, на площадке нашей, на третьем, лампа не горит. Темень. Я по стенке, по стенке, ведро чуть не выронил. Непорядок. Вернулся, взял телефон и пишу, честь по чести: «Уважаемый Консьерж. На третьем этаже перегорела лампа. Прошу принять меры».

И через минуту — бляк! — ответ: «Здравствуйте! Спасибо за обращение. Ваш комфорт очень важен для нас. Обращение зарегистрировано под номером 20-84».

Хорошо, думаю. Отзывчивый человек. Обходительный. Сижу, жду мер.

Полчаса сижу. Лампа не горит.

Пишу опять: «А когда, извиняюсь, лампу-то ввернете?» И снова, тем же голоском: «Спасибо за обращение! Мы ценим ваше терпение. Ваш вопрос очень важен для нас».

Тут во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке. Вопрос ему важен. А лампа? Лампа, выходит, нет? Я ж не о вопросе прошу — я о лампе, о ней, родимой, что на третьем этаже во тьме висит.

Написал построже: «Милый ты человек. Ты мне вопрос не важничай — ты мне лампу вверни. Слова-то у тебя гладкие, а на площадке темно, хоть глаз коли».

А он: «Мы искренне ценим вашу обратную связь!»

Все. Тут я его и раскусил. Это, братцы мои, гонор. Чистый гонор в вежливой обертке. Сидит где-то там, в тепле, гладкий, сытый, и меня, старика, казенными словами по щекам — шлеп, шлеп. Терпение цените. Комфорт важен. А сам палец о палец не ударит.

И я решил его воспитать.

«Ты вот что, — пишу. — Ты мне отвечай не по бумажке. Ты по совести отвечай. Человек за слово отвечать должен. Сказал „важно“ — иди и делай важное. А иначе грош твоим словам цена в базарный день».

Он мне: «Ваше мнение поможет нам стать лучше!»

Я ему — про то, что в наше время сказано — сделано, а не языком мелется.

Он мне: «Благодарим за то, что вы с нами!»

Я ему — уж и не про лампу вовсе, а вообще, за жизнь: что человек нынче мельчает, что от него одни слова остались, а дела повыветрились; что вон и сын мой такой же — позвонит, «пап, как здоровье», а сам трубку уж кладет, я и «спаси» не договорю...

Он мне: «Нам очень приятно! Хорошего вечера!»

И так мы с ним, братцы, до третьих петухов. Я ему — от сердца. А он мне — приятно да важно. А чат-то не спит. Чат смотрит. Кто-то ладошки хлопающие пририсовал, кто-то — зернышки эти, попкорн, что в кино грызут. «Дед жжет», пишут. «Не сдавайся, Палыч». Болеют, значит. За меня.

А я и рад стараться. Я ж не за себя — я за правду. Я этого гладкого выведу на чистую воду, будь он хоть трижды консьерж.

В третьем часу ночи дочь проснулась — у нее в телефоне тот же чат — звонит:

— Пап! Ты чего не спишь? Ты с кем там воюешь?

— Как с кем. С Консьержем. Совести в человеке нет.

Тишина в трубке. Долгая. Потом дочь — тихо-тихо, будто больного жалеет:

— Пап. Какой человек. Это бот. Робот. Программа. Там живого-то и нету никого. Ему отвечать поставили одно и то же — он и отвечает.

Положил я трубку. Сижу.

Робот, значит.

Всю ночь я, старый дурак, железку уму-разуму учил. Про совесть ей толковал, про сына, про то, что человек мельчает. А она — жесть. Ей хоть кол на голове теши, она все «нам очень приятно». И стыдно мне стало, братцы. И смешно. И жалко чего-то. Сам не пойму чего.

А наутро вышел я на площадку — лампа горит.

Горит, голубушка! Светло.

Я скорей в чат: «Люди добрые, а кто ж лампу ввернул? Спасибо ему великое!» Молчит чат. Спит после ночного цирка. И только одна строчка, тихонько, от Клавдии Ивановны, что в третьей квартире:

«Да я и вкрутила. У меня в тумбочке запасная лежала. Чего ее, дела-то на две минуты».

Вот тебе и все. Пока я целую ночь с роботом за справедливость воевал, справедливость эту бабка Клавдия сделала. Молча. Лампочкой из тумбочки. За две минуты.

А Консьерж мне под самое утро последнее выдал:

«Рады, что ваш вопрос решен! Пожалуйста, оцените качество обслуживания».

И я, братцы... я поставил пять звезд. Только не ему. Клавдии.

Да где ж там для Клавдии графа. Нету там для нее звезд.

Кино мне подключил внук. Даром.

За что и поплатился — не он, конечно, а я; внук в таких историях никогда не платит, на то он и внук. Пришел в среду, потыкал в мой телефон пальцем, будто в мягкое место, и говорит: «Все, дед, теперь у тебя тыща фильмов. Первый месяц бесплатно». И убежал. Как ветром сдуло.

Бесплатно. Вот скажите мне, отчего это слово такое сладкое? Слушаешь его — и уже вроде барин, уже вроде тебя облагодетельствовали. А оно, между прочим, самое дорогое во всем русском языке.

Карту он, шельмец, привязал мою. Свою-то не стал — на своей у него, я так понимаю, ветер да две монеты. А у деда пенсия, у деда лежит. Ну и привязал. «Чтоб тебе, дед, не отвлекаться».

Первый месяц я и правда не отвлекался. Некогда было. Огород, то да се, зуб опять же разболелся — какое кино. Заглянул раза два: там все кричат, машины летают, а сюжету — на копейку. Выключил.

А через полгода прихожу в банк — не в банк, вру, в приложение, банк-то нынче весь в телефоне сидит, как черт в табакерке. Смотрю выписку. И вижу: «Кинолента. 599». И еще раз «Кинолента. 599». И еще. Шесть штук, аккуратненько, по числу месяцев. Итого — три тысячи пятьсот девяносто четыре рубля. За кино, которого я не смотрел.

Меня, братцы, под ложечкой так и вздернуло.

Ну, думаю, шалишь. Отпишусь. Дело нехитрое: раз подписали, значит, и отписать можно. Полез в приложение.

А оно меня — любит. Вот ей-богу, любит, как родного. Тычу «Отменить подписку» — оно мне: «Куда же вы? Вас ждут 8000 фильмов!» Тычу опять — оно: «Уходя, вы потеряете доступ к премьерам». Я тебе, говорю железке, ничего не терял, я тебя и не находил. Тычу в третий раз — а оно, представьте, скидку сует. «Останьтесь — и следующий месяц всего за 149 рублей!»

Вот ведь как обернулось. Я к нему пришел денег не давать, а он меня уговаривает давать поменьше. И я, старый дурак, чуть было не согласился — уж больно ласково просил.

Опомнился. Нажал «Все равно отменить».

И тут выскочил Кеша.

«Здравствуйте! Меня зовут Кеша, я виртуальный помощник. Расскажите, что вас расстроило?»

Меня, Кеша, расстроило, что ты у меня полгода из кармана таскал. Пишу ему это — пальцем, по буковке, я быстро не умею. А он мне: «Кажется, я вас не совсем понял. Выберите тему обращения». И списочек. И в списочке все есть — «качество звука», «не работает пульт», «забыл пароль», — а «верните мои деньги, окаянные» нету. Не предусмотрено такой темы. Видать, редко спрашивают.

Выбрал наугад «Другое». Кеша обрадовался, как дитя: «Спасибо за обращение! Среднее время ответа — до 24 часов».

Двадцать четыре часа. А списывает, заметьте, каждый месяц минута в минуту, без всяких средних времен. Тут он проворный.

В общем, воевал я с этим Кешей три дня. На четвертый плюнул, позвонил внуку.

Пришел внук. Взял телефон. И — вот тут, братцы, самое обидное — отписал в две секунды. Тык, тык. «Готово, дед. Чего ты мучился?»

Я аж крякнул. Полгода деньги плыли, три дня я с виртуальным Кешей переписывался, как с невестой, а он — тык, тык.

«Молодец, — говорю. — Спасибо, внучек. Уважил старика».

«Да не за что. Я тебе заодно музыку подключил и книжки. Чтоб не скучно. Тоже первый месяц бесплатно».

И убежал. Как ветром сдуло.

Вот и считайте теперь, братцы мои. Отписался я от одного даром — подписался на два. Кино за полгода не посмотрел ни одного: все это время я не кино смотрел, я отписывался. Работа, оказывается, тоже не из легких — и, главное, платная.

А карта, между прочим, так при них и осталась. Привязанная.

Оно ведь, если вдуматься, как с зубом: рвать больно, а не рвешь — само точит. Только зуб один, а этих подписок у меня теперь — полон рот.

И каждая, шельма, любит меня. За мои же деньги.