Он придумал слово «атомная бомба» за 30 лет до Хиросимы — и физик поверил именно ему

80 лет назад, 13 августа 1946 года, в Лондоне умер человек, придумавший слово «атомная бомба» за тридцать лет до того, как оно стало реальностью. Не физик. Не инженер. Сын садовника и горничной, в юности — продавец тканей за прилавком, ненавидевший эту работу лютой ненавистью. Звали его Герберт Джордж Уэллс.

Ирония тут чёрная, как уголь в топке паровоза.

В 1914 году Уэллс пишет роман «Освобождённый мир» — про войну, в которой применяют атомные бомбы. Термин неуклюжий, придуманный на коленке; но именно он прижился. А в 1932-м этот роман попадает в руки венгерского физика Лео Силарда. Тот читает — и через год формулирует идею цепной ядерной реакции, патентует её в 1934-м. Прямая линия от книжной полки до Манхэттенского проекта? Пожалуй, слишком прямая, чтобы быть совпадением. Силард сам это признавал.

Вот только Уэллс не был провидцем в мистическом смысле — с хрустальным шаром и трясущимися руками. Он был биологом. Учился у Томаса Хаксли, того самого «бульдога Дарвина», защищавшего теорию эволюции зубами и когтями. Уэллс просто умел одно: брать научную логику и доводить её до предела, до абсурда, до катастрофы. Метод скучный на бумаге. Результат — жуткий.

«Машина времени» (1895). Помните элоев и морлоков? Красивые, ленивые, беспомощные существа наверху — и уродливые, работающие каннибалы под землёй. Уэллсу было двадцать девять, когда он написал эту вещь про будущее классового общества, доведённого до логического ада. Столетие спустя посмотрите на любой крупный город: стеклянные башни наверху, доставщики еды на великах внизу. Совпадение? Ну, не буквально морлоки. Но идея, что называется, прижилась.

Стоп. А марсиане?

«Война миров» (1898) — это, если вчитаться, не столько про инопланетян, сколько про колониализм, вывернутый наизнанку. Уэллс прямым текстом писал: представьте, каково это — быть тасманийцами, которых истребляют технологически превосходящие европейцы. А теперь представьте марсиан на месте европейцев, а нас — на месте тасманийцев. Публика XIX века читала про щупальца и тепловые лучи. Мало кто заметил пощёчину.

В 1938 году Орсон Уэллс (однофамилец, не родственник) поставил радиопостановку по роману в формате выпуска новостей. Часть американцев решила, что марсиане правда высаживаются в Нью-Джерси. Паника, звонки в полицию, чемоданы у двери. Насколько эта паника была массовой — историки до сих пор спорят, легенда обросла преувеличениями. Но сам факт, что текст 1898 года смог так сработать спустя сорок лет, говорит сам за себя.

«Человек-невидимка» (1897) — вещь короче и злее. Гриффин получает невидимость и тут же теряет всякую человечность: ворует, терроризирует, убивает. Мысль простая до неприличия: дай человеку безнаказанность — и увидишь, кто он на самом деле. Звучит знакомо? Анонимный аккаунт в интернете — тот же Гриффин, только без бинтов.

Теперь про самого Уэллса. Он не был удобным человеком. Проповедовал свободную любовь, изменял жёнам систематически, оставил после себя выводок детей от разных женщин — включая роман с писательницей Ребеккой Уэст, длившийся десять лет, и родившийся сын, которого отец то признавал, то стеснялся. Гуманист-теоретик, в личной жизни устраивавший своим партнёршам форменный ад. Такое противоречие как будто нарочно придумано для его же романов — только он не заметил, что сам стал персонажем.

Был ли он прав во всём? Нет. Совсем нет.

Уэллс встречался со Сталиным в 1934-м и вышел из кабинета почти очарованным — назвал его «честным человеком», хотя к тому моменту террор уже набирал обороты. Верил в мировое правительство как панацею от войн. Написал «Очерк истории» — амбициозный труд, который сегодня читается местами наивно, местами колониально, местами просто нелепо. Пророк — не значит непогрешимый. Скорее наоборот: чем громче падение, тем заметнее промахи рядом с попаданиями.

А ведь были и другие точные удары. В 1903 году, в рассказе «Сухопутные броненосцы», он описал гусеничные бронированные машины, проламывающие траншеи, — за тринадцать лет до первого настоящего танка на поле боя. Военные читали и посмеивались. Потом перестали смеяться.

Вопрос, который стоит задать сейчас: почему мы вообще помним продавца тканей из викторианской Англии восемьдесят лет спустя? Ответ скучный, но верный — потому что он изобрёл язык, на котором фантастика говорит до сих пор. Инопланетное вторжение, путешествие во времени, невидимость как метафора власти, оружие судного дня — всё это придумал не Голливуд. Голливуд просто пересказал Уэллса тысячу раз, иногда даже не зная об этом.

Говорят, он сам сочинил себе эпитафию: «Я же вам говорил. Проклятые дураки». Насколько это правда, а насколько — байка, растиражированная поклонниками, сказать сложно; документальных подтверждений немного. Но звучит настолько по-уэллсовски, что хочется, чтобы это оказалось правдой. Человек, который тридцать лет предупреждал о бомбе, о классовой пропасти, о безнаказанности власти — и умер за год до того, как весь мир увидел фотографии Хиросимы и понял: да, он был прав. Просто слишком рано.