Лента контента

Шику я, братцы мои, всегда желал. Тихо, без нахальства, но желал. Другой проживет весь век в одних сапогах — подметка отвалилась, он ее бечевкой подвяжет и ходит, и радуется, как гусь под дождем. А я не таковский.

Мне надо, чтоб я по коридору прошел — и чтоб обо мне подумали. Хоть что-нибудь.

И вот надумал я купить сапоги.

Пошел не абы куда, а к частнику, в лавочку на углу. У частника, я считал, товар с понятием — не то что в тресте, где тебе сунут что под руку легло, и спасибо скажи. Хозяин, человек сладкий, с проборчиком, вынес мне из-за занавески пару. Хром. Голенище блестит, аж в нем лампа отражается и моя, можно сказать, физиономия. Шестнадцать рублей. Полторы получки, если начистоту. Но я решился.

Надел. Прошелся по лавке.

И вот тут, братцы мои, оно и случилось.

Сапоги запели. То есть не запели, а — заскрипели. Да так сочно, так густо, с переливом: скрип-скрип, скрип-скрип. Будто кто новую кожаную дверь туда-сюда качает. Я прямо обомлел от удовольствия. Хозяин глазом не моргнул: «Это, — говорит, — голос. Хром высшего сорту завсегда со своим голосом. Дешевка — та молчит, как рыба. А за голос, извольте видеть, отдельная цена».

Я и уплатил. За голос.

Назавтра являюсь в контору. Служил я тогда в жилотделе, по входящим бумагам — должность тихая, незаметная, пыльная. Двадцать лет меня, можно сказать, в упор никто не видел. А тут — вхожу.

Скрип-скрип.

Братцы мои. Весь отдел головы поднял. Машинистка Зоечка перестала стучать. Сам завканц, Пал Палыч, из кабинета носом повел. Я иду от двери до своего стола — семь шагов, не больше, — а будто по сцене прошел. С музыкой.

«Это что ж у вас, — спрашивает Зоечка, — поет?»

«Сапоги, — отвечаю я небрежно, вроде как между делом. — Хром. У настоящего хрома, Зоечка, завсегда голос».

И пошел я ходить. По всякому пустяку. То к шкапу, то за водой, то справиться, не пришла ли бумага, которой и не ждали. Хожу и скриплю. И чувствую — расту. В глазах людей расту, как тесто на дрожжах.

Один только человек меня невзлюбил. Нефед Палыч, счетовод. Старик желчный, сухой, из бывших сапожников — в молодости, сказывали, самому купцу первой гильдии голенища тачал. Сидит он над своими костяшками, щелкает, и все на меня косится. Косится и молчит. А молчание его, братцы, хуже всякого крику.

На третий день не вытерпел.

«Поешь?» — спрашивает.

«Пою», — говорю гордо.

«А ты знаешь, отчего он у тебя поет?»

«Оттого, — говорю, — что хром. Высшего сорту».

Старик отложил костяшки. Снял очки. И говорит тихо, с расстановочкой, будто гвоздь вбивает:

«Хром, милый мой, не поет. Хром молчит. А скрипит у тебя оттого, что промеж двух кож тебе картонную прокладочку заложили. Для звуку. Настоящая работа — она немая. Это тебя, голубь, обули. В прямом и переносном».

Обидно мне стало — слов нет. Я ему про голос, про высший сорт, про то, что за звук, мол, отдельно плачено. А он только рукой махнул: «За звук, за звук. Вот звук тебе один и достанется».

Поспорили мы с ним. На рубль. Я-то был уверен.

А тут, как на грех, под вечер хлынуло. Не дождь — потоп. Небо будто прохудилось. Бегу я домой через весь город, через лужи, напрямик, а сапоги подо мной хлюпают, захлебываются и — замолкают. Чем дальше бегу, тем тише. К подворотне своей дошел уже в полной, можно сказать, тишине. Как в рыбьих каких тапках.

А утром глянул — батюшки. Подметка отошла. Открывается, как рот, — туда-сюда. Внутри вместо голоса — мокрая бумажная каша. Тот самый картон. Пропел и растворился.

Побежал я к частнику. Так, мол, и так. Разошлись по шву за одну ночь, а звуку больше нет никакого.

Хозяин выслушал меня сладко, с полным сочувствием. Руками развел.

«Так ведь скрип-то, — говорит, — был? Был. Три дня скрипел? Скрипел. За скрип, дорогой товарищ, уплачено честно. А прочность — это уж статья отдельная, за нее и деньги отдельные. Вы ж голос брали. Голос вы свое отпел».

Пришел я в контору — в галошах на босу ногу. Тихий. Нефед Палыч на меня глянул поверх очков, рубль с меня взял и спрятал в жилетку. И ничего не сказал.

А зачем ему. Я теперь и сам, братцы мои, тихий. Хожу по коридору — и ни звука. И никто на меня головы не подымет.

Оно, может, и к лучшему. Дешевле, по крайности, выходит.

Выделяться я любила всегда. Тихо, по-женски — не локтями, а, знаете ли, поворотом головы. Другая войдет в комнату, сядет и сидит себе, как комод: красивый, дорогой, добротный, а все же комод. А я так не умею. Мне надо, чтобы вошла — и чтоб у кого-нибудь над стаканом ложечка замерла.

И погорела я на этом. На одной свадьбе.

Племянница моя, Мурочка, выходила за инженера. Инженер был солидный, с окладом, с кашлем и с маменькой — и маменька эта, Серафима Генриховна, уже на смотринах оглядела меня так, будто прикидывала, за сколько меня можно сдать в комиссионный. С этого все и пошло.

«Нет, — сказала я себе дома, перед зеркалом. — Нет».

К мадам Жанетт, что на Караванной, я пошла пешком — беречь гривенник на извозчике, чтобы потом не считаться с собой за шляпу. Логика, конечно, дамская; я свою логику знаю и не спорю с нею — себе дороже.

Мадам Жанетт, надо вам сказать, никакая не Жанетт, а Прасковья Фоминична, и французского в ней ровно на вывеску. Но руки золотые, а язык — тот и вовсе из чистого серебра. Она усадила меня, обошла кругом, пощелкала языком и вынесла — на вытянутых руках, как икону, — шляпу. И на шляпе — оно. Перо. Эгретка. Белая цапля, вздернутая к небу, трепещущая от одного моего дыхания.

— Вот, — сказала мадам Жанетт тихо, будто в церкви. — В таком у генеральши Брыкиной на Пасхе весь притвор обомлел.

Брыкина. Ну знаете. Против Брыкиной я ничего не имею, но и под Брыкину ложиться не намерена.

— А подороже чего нет? — спросила я. Вырвалось само. Так и стоит у меня в ушах мой собственный голос — глупый, гордый.

Подороже нашлось. Разумеется. Четырнадцать рублей. Потом — с подбоем из тюля — двадцать три. Я торговалась не из скупости, а из достоинства: мне надо было, чтобы вещь стоила ровно столько, сколько я вешу в этом городе. Сошлись на двадцати одном. Домой я летела, прижимая коробку к груди, и прохожие, кажется, расступались. Или не расступались. Кто их считал.

А ночью пришел ужас.

Лежу я, значит, в темноте — и вдруг как ножом: а что, если у кого еще такая? Что, если войду я в этой моей цапле, вся в предвкушении замерших ложечек, — а навстречу мне из угла, из-за фикуса, кивает мне такая же белая голова? И вторая. И третья.

Села я на постели. Сердце — не то чтобы сжалось, а так, дернулось под ребром, неприятно, как будто кто леску потянул.

И тут меня осенило. По-настоящему, с потолка.

«Дура ты, — сказала я себе ласково. — Все напялят перья. Все до одной будут цапли. А истинная тонкость, — тут я даже привстала от восторга, — истинная тонкость в простоте. Войду без ничего. Гладко. Скромно. И среди всего этого птичника я одна буду — человек».

Логика, повторяю, дамская. Но ночью она сверкает, как бриллиант.

Перо я спрятала в шкаф, к зимнему. Поплакала немножко над двадцатью одним рублем — без слез плакать я не умею, деньги все-таки, — и успокоилась. И наутро пошла на венчание в скромнейшей своей шляпке, серенькой, прошлогодней, с одной линялой ленточкой. Святая простота.

В церкви было тесно, свечи, пахло воском и чьими-то духами.

Я вошла.

И обмерла.

Они стояли передо мной — все. Двенадцать дам. И над каждой — белая цапля. Трепещущая. Вздернутая к небу. Ровно моя. Эгретка на эгретке, целое болото, целая стая перед взлетом; и когда они, заслышав меня, повернули головы — головы эти качнулись разом, в лад, и перья колыхнулись, как от ветра над осокой.

Оказалось, картинку-то все срисовали из одного «Модного света». Мартовский номер. И Брыкина оттуда. И мадам Жанетт оттуда.

Секунду — одну сладкую секунду — я праздновала. Я была права! Я одна, единственная, без пера, без птицы, гладкая и строгая, как мысль. Я выделялась. Я торжествовала. У меня даже ложечка в душе замерла.

А потом ко мне подплыла Серафима Генриховна, оглядела мою серенькую ленточку, мою честную бедную головку — и, наклонившись, сказала теплым, участливым шепотом:

— Голубушка, а вы ведь из прислуги, да? Вы уж, душенька, тогда шубки в передней поприглядите. А то народ чужой ходит.

Перо мое белое так и висит в шкафу. К зимнему. Вынимаю иногда, глажу. Красивое перо. За двадцать один рубль побыть человеком — оно, пожалуй, и недорого. Только человека во мне в тот день никто, кроме меня самой, так и не разглядел.

Собрал мужик шкаф. Три часа по инструкции, в поту. Собрал — а деталей целый пакет остался.
Звонит на фабрику:
– У вас в комплекте лишние детали! Болты, уголки, шурупы — полпакета!
– Это не лишние, мужчина. Это запасные.
– Запасные к чему? Шкаф-то один!
– Пока один. Вы ж теперь умеете. Следующий соберете сами, без инструкции. Мы, можно сказать, в вас поверили.

Двенадцать лет вожу такси в Екатеринбурге, больше ночью: днем пробки, а ночью люди. Бывают разные. Те, что едут в аэропорт; те, что из аэропорта; те, что просто едут, потому что дома стало тесно.

Эту пассажирку я запомнил.

Заказ пришел в ноль сорок, Эльмаш, улица Старых Большевиков. Выходит женщина лет пятидесяти пяти: халат, поверх него пуховик, на ногах резиновые сапоги, в руке пакет из «Пятерочки». Села на заднее и говорит:

— Молодой человек, за трамваем.

— За каким?

— За пятым. Он только что ушел с кольца. Давайте, давайте!

Я человек не первой молодости, но азарт — вещь вечная. Рванули. Трамвай впереди плыл по проспекту, светился окнами, как аквариум, и ехал на удивление бодро; мы отстали на светофоре у «Эльмаша», потом пошли дворами, подрезали маршрутку, и женщина все это время прижимала пакет к груди и приговаривала: «Только бы не до депо, только бы не до депо».

— Что у вас там? — спрашиваю. — Документы?

— Ключ.

Я решил, что от квартиры. Нет.

Пятерку догнали на остановке «Машиностроителей». Когда я притормозил, женщина вывалилась из машины и побежала по рельсам к кабине в своих сапогах, размахивая пакетом, как флагом. Из окна высунулся вагоновожатый — мужик лет шестидесяти, усы, форменная куртка, и выражение лица такое, будто его застали у холодильника в три часа ночи.

В пакете лежала рукоятка контроллера. Оказывается (она рассказала это потом, пока я ждал оплату, а ждать пришлось: трамвай застыл посреди проспекта, пассажиры вышли на остановку и смотрели с интересом, как в театре), у них на этих вагонах рукоятка у каждого своя, личная, и без нее трамвай ни с места. Двадцать шесть лет он возит людей. И раз в месяц непременно забывает ее дома.

— Не от рассеянности, — сказала она, поправляя халат под пуховиком. — Я один раз не догнала, в девяносто восьмом. Так он с полдороги вернулся, сам, в слезах почти. Теперь, думаю, нарочно оставляет. А я делаю вид, что не знаю.

Я посмотрел на счетчик: триста восемьдесят рублей. Она отсчитала четыреста пятьдесят, сказала «сдачи не надо» и, подумав, добавила:

— Вы по первым вторникам свободны?

С тех пор вожу ее по первым вторникам. Ровно в ноль сорок, Старых Большевиков, абонемент. Трамвай, между прочим, ни разу не опоздал. Вагоновожатый, говорят пассажиры, на этой остановке теперь всегда стоит ровно полминуты лишних — и улыбается.

Жюль Верн, которого знают все, однажды написал книгу, которую никто не хотел печатать. Ну, почти никто.

В 1863 году он закончил роман «Париж в XX веке». Действие разворачивается в 1960 году. Огромные здания из стекла и металла, поезда, которые ходят быстрее любого экипажа, и город, где деньги и техника важнее стихов. Главный герой, молодой поэт, в этом мире задыхается. Звучит знакомо? Для читателя 1860-х это казалось бредом. Для нас это немного похоже на прогноз.

Издатель Пьер-Жюль Этцель его не принял. При этом тот же Этцель в том же 1863 году выпустил «Пять недель на воздушном шаре», и эта книга стала первым большим успехом Верна. Так что издатель не отверг писателя. Он просто выбрал другую книгу.

Рукопись легла в семейный сейф. Про нее не то чтобы забыли. Ее просто не доставали. Больше ста двадцати лет роман пролежал в тишине.

В 1989 году его нашли потомки писателя. В 1994 году книга вышла во Франции, а потом разошлась по другим языкам.

Важно понимать: Верн не был прорицателем. Он был внимательным наблюдателем, который писал про технику, экономику и людей. Просто тогда его предсказания читались как фантастика, а не как инструкция.

Кто знает, может, и с нынешними рукописями так же. Сначала сейф, потом бестселлер.

Ахматова и Цветаева впервые пришли в книжный клуб. Думали — будут про стихи.

За вечер обсудили ремонт, чужой сад и чей-то развод. Книгу — ни словом.

А под конец их вежливо попросили в общем чате клуба кидать поменьше стихов. Не тот формат. Грузит.

Допустим, вы дописали книгу. Три года работы, четыре папки с черновиками, один многострадальный ноутбук (не спрашивайте). Нажимаете «опубликовать» и ждёте, что мир ахнет. Мир не ахает. Мир вообще не в курсе, что вы существуете.

Тишина.

Вот тут и выясняется неприятная вещь: хороший текст сам себя не продаёт. Читатель, который стоит перед тысячей незнакомых обложек, почти всегда выбирает ту, за которой угадывается человек — узнаваемый, понятный, чем-то симпатичный. Личный бренд писателя — это вовсе не логотип и не пафосная аватарка с задумчивым взглядом вдаль, а честный ответ на простой вопрос: «Почему читать нужно именно этого автора?». Если ответа нет ни у вас, ни у читателя, то продвигать, при всём желании, нечего.

Шаг первый — позиционирование. Одна фраза, не больше. «Пишу фэнтези для тех, кто устал от избранных мальчиков с мечами». «Сочиняю уютные детективы про провинциальных библиотекарей». Узко? Прекрасно: узкое запоминается, широкое растворяется. Возьмём условного Андрея, который полгода называл себя «писателем вообще» и собирал аплодисменты от трёх родственников. Стоило ему сформулировать «рассказываю исторические байки о забытых русских изобретателях» — и люди начали пересылать его посты друзьям. Те же тексты, между прочим. Изменилась только упаковка мысли.

Шаг второй: площадка. Выберите одну, максимум две. Telegram, ВКонтакте, Дзен, собственный сайт — вариантов масса, но размазавшись по пяти сервисам сразу, вы будете присутствовать нигде. Ориентируйтесь не на моду, а на то, где живёт ваш читатель: молодая аудитория фантастики чаще сидит в мессенджерах и соцсетях, а любители исторической прозы и детективов охотно читают длинные тексты в Дзене. Дайте выбранной площадке три месяца. Не неделю, не «ну, я пробовал» — три месяца. Потом смотрите, где отклик живее.

Шаг третий — голос. Пожалуй, самое сложное, потому что его нельзя купить или скопировать. Пишите в блоге так, как звучите в книгах, только чуть расслабленнее; если ваша проза ироничная, не превращайтесь в канцелярит ради «солидности». Читатель, влюбившийся в интонацию заметки, с высокой вероятностью потянется и к роману — а вот человек, получивший сухой пресс-релиз, зевнёт и пойдёт дальше, даже не дочитав до вашей фамилии, которая, увы, ему ничего не говорит.

Шаг четвёртый: свой список читателей. Соцсети — это арендованная земля, и правила аренды хозяин меняет когда захочет; сегодня алгоритм вас любит, завтра — нет. Поэтому собирайте почту или закрытый чат. Предложите что-нибудь взамен: удалённую главу, рассказ-приквел, набросок карты вашего мира. Сто человек, которые добровольно оставили адрес, ценнее десяти тысяч случайных подписчиков, нажавших кнопку из жалости.

Шаг пятый — закулисье. Люди обожают процесс. Как рождался герой, какую сцену вы вычеркнули в три часа ночи и почему до сих пор жалеете, с каким скрипом удалась развязка. Сфотографируйте черновик с жирным зачёркиванием, расскажите про дурацкую ошибку в хронологии, которую заметили только на пятой вычитке. Это не слабость, это то, что превращает «автора с книгой» в живого человека. Заведите три рубрики — например, «из черновика», «мой читательский список», «вопрос недели» — и чередуйте их, чтобы не изобретать тему каждое утро с нуля.

Инструменты? Они, конечно, помогают, хотя и не вместо вас. Современные платформы вроде яписатель берут на себя рутину: подсказывают идеи для сюжета и персонажей, помогают отредактировать текст, структурируют большой проект, а заодно освобождают время для того, на что у многих авторов вечно не хватает сил, — для общения с читателями. Главное правило здесь простое: машина может предложить вариант, но голос, интонация и взгляд на мир должны оставаться вашими. Иначе бренд получится красивым и совершенно ничьим.

Теперь об ошибках, которые встречаются чаще всего. Продавать в лоб в каждом посте («купите, купите, купите») — верный способ приучить аудиторию вас пролистывать. Накручивать подписчиков ботами — бессмысленно: боты книг не покупают. Обижаться на критику — тем более; один неудобный отзыв иногда полезнее десятка тёплых. Пропадать на полгода, а потом возвращаться с криком «я выпустил книгу!» — тоже мимо. Рабочая пропорция выглядит так: восемь постов из десяти — польза, история, развлечение; два — прямое предложение книги. Скучновато, зато работает.

Что считать успехом и когда его ждать? Честно: минимум год регулярной работы, и это не преувеличение. Следите не за красивой цифрой подписчиков, а за живыми сигналами — комментариями, пересылками, письмами, вопросами «а когда продолжение?». Если такие сигналы появились, значит, бренд уже складывается, даже если банковский счёт пока этого не заметил.

И последнее. Не ждите идеального момента, идеальной обложки или идеального слогана. Начните с одной фразы о себе — прямо сегодня, на бумаге, хоть на салфетке. Потом опубликуйте первый пост. Потом второй. Если захочется поддержки на этом пути, загляните на яписатель: там можно собрать идеи, довести рукопись до ума и подготовить книгу к публикации, пока вы выстраиваете диалог со своей аудиторией. А дальше — дело за вами и за вашей историей, которую, между прочим, никто, кроме вас, рассказать не сможет.