Нулевой расход

Газовый контролер — профессия незаметная. Ходишь по квартирам, списываешь цифры со счетчика, ставишь галочку в обходном листе. Люди тебя не любят: думают, пришел штрафовать, грозить, отрезать. А я просто цифры переписываю. Тридцать лет переписываю.

Маршрут мой — пятиэтажки на улице Тенишевой. Смоленск, если что; кирпичные хрущевки, тополя под окнами, белье на балконах. Обход раз в полгода: звонишь, заходишь, фотографируешь счетчик на служебный телефон, хозяин расписывается. Скучнее работы не придумаешь. Мне нравилось.

Квартира тридцать семь, третий этаж.

Дверь дерматиновая, старая, с войлочным валиком по краю — такие теперь только у стариков и остались. Открывала всегда Зинаида Павловна. Маленькая, в ситцевом фартуке, пахло от нее ванилью и чем-то кисловатым, тестом, что ли. «Проходите, Аркадий Петрович. Чайку». И я проходил. Грех отказать.

На кухне — тепло. Конфорка горит синеньким венчиком, на ней чайник, старый, со свистком. Герань на подоконнике, вся в розовом. Кот — рыжий, толстый, древний — спал на табуретке и на меня даже не косился, только ухом дергал. Все как у людей.

А счетчик стоял. Ну почти. Цифры с прошлого раза сдвигались на самые крохи — будто в квартире не живут, а так, заглядывают изредка. Я каждый раз дивился: «Зинаида Павловна, вы ж газ жжете, вон чайник поет». Она махнет рукой, как от мухи: «Экономлю, милый. Одна живу, много ль мне надо». Распишется в листе — почерк старушечий, с завитушками, нажимом, «З. Кравцова». Нальет еще. И я шел дальше по этажам.

Так — год за годом. Весна-осень, весна-осень. Герань, кот, чайник, завитушки.

А прошлой осенью на участок пришел новый начальник. Молодой, с планшетом, стал базу чистить от, как он выразился, мусора. Вызывает меня. Что это, говорит, у тебя по тридцать седьмой на Тенишевой обходы десять лет подряд стоят? Квартира с две тысячи двенадцатого опечатана. Хозяйка, Кравцова Зинаида Павловна, умерла, наследников нет, газ по стояку отрезан. Там и счетчика-то нет давно — сняли при отключении.

Я говорю: как нет. Я ж там весной чай пил. С вишневым вареньем.

Он посмотрел на меня. Я знаю этот взгляд. Так в клубе когда-то сторож глядел на гардеробщицу, которая про чужой зонт толковала, — не знаю, просто вспомнилось почему-то, город тесный, слухи ходят.

Полезли в телефон, в галерею. Я ж каждый счетчик фотографирую, служба такая. Нашел тридцать седьмую, весенний снимок. И там — комната. Пустая. Пыль на подоконнике в палец толщиной, обои отстали лохмотьями, на месте плиты — ржавый след на полу и обрезанная труба с желтой заглушкой. Ни чайника. Ни герани. Ни кота.

А в обходном листе, бумажном, который я своей рукой сдавал в контору, — ее роспись. Свежая. С завитушками. «З. Кравцова».

Начальник все разложил по полочкам. Перепутал, говорит, адрес. Зашел в живую квартиру, в соседнюю, а записал в эту — дома-то одинаковые, лестницы одинаковые, голова под вечер дурная. Бывает. И я покивал. Оно ведь и вправду могло так статься. В тридцать пятой, через стенку, живет бабка, с виду похожая, и чаем раз меня поила. Все сходится.

Почти.

Только роспись за весну стоит числом — двенадцатого апреля. А двенадцатого апреля я лежал с радикулитом, не вставал, жена из аптеки капли носила. На работе меня в тот день не было вовсе — табель подняли, подтвердилось черным по белому.

И чай тот я помню. Горячий, крепкий, в граненом стакане с подстаканником. С вареньем — вишневым, с косточками. Косточку я на блюдце выложил, одну, помню отчетливо: гладкая, теплая.

Только у нас дома вишневого варенья отродясь не водилось. Жена вишню не признает — изжога.

Я теперь по Тенишевой хожу быстро. Тридцать седьмую обхожу стороной. А вот рыжий кот с той табуретки — его я иногда вижу. Сидит во дворе, на лавке у второго подъезда, толстый, старый, и смотрит на мои окна. Я ему молока вынес однажды.

Выпил. До капли.