Лента контента

Работаю сантехником двадцать три года. Толян меня зовут, если что.

Заявка поступила утром: «Затопление, третий этаж, срочно». Еду. Ключи, вантуз, разводной ключ — все в сумке брякает.

Дверь открывает женщина лет тридцати, бледная, как мел после дождя. За спиной у нее орет ребенок, лет пяти. Воет, между прочим, не от испуга — от досады. Особая такая интонация.

— Там... там в трубе... — не договаривает, машет рукой в сторону ванной.

Захожу. Вода уже по щиколотку, тапки хозяйские плавают, как две баржи. Открываю ревизионный люк под ванной — а там, представьте, застряло что-то зеленое и зубастое. Первая мысль — крыса мутировавшая, честное слово.

Присматриваюсь. Резиновый крокодил. Из ванной, для купания. Ребенок, оказывается, засунул игрушку в сливное отверстие, «чтобы он поплавал в трубе, как в реке». Логика пятилетнего человека железная, не поспоришь.

Крокодил застрял намертво, головой в колене трубы; хвост наружу торчал, будто и правда пытался выбраться на сушу.

Тянул я его минут двадцать. Тянул, крутил, матерился про себя — вслух-то нельзя, ребенок рядом. В итоге достал. Целый, невредимый, только чуть пожеванный трубой с одного бока.

Отдаю хозяйке. Та смотрит на игрушку, потом на меня, потом опять на игрушку.

— А почему он весь... в этом? — спрашивает.

— В чем в этом?

— В коричневом.

Гляжу — а крокодил и правда весь в ржавчине, будто десять лет в трубе прожил, а не сорок минут. Трубы старые, сталинка почти.

— Мимикрия, — говорю. — Защитная окраска. Для выживания в дикой природе труб.

Ребенок перестал реветь и посмотрел на меня с явным уважением. Мать — тоже, только по-другому.

Через месяц встречаю эту женщину в магазине. Здоровается, улыбается.

— А крокодил теперь у нас главная игрушка. Мимикрирующий.

Вот что крокодилу пришлось пережить, чтобы стать звездой детсадовской группы.