Сказки на ночь

Глава, которой не было

Трактир «Веселые Сверчки» стоял на отшибе, где дорога из Бердока делала нелепый крюк мимо заброшенной мельницы. Марвел — тот самый Марвел, бродяга с красным носом и вечно расстегнутой жилеткой — сидел в задней комнате, которую хозяин отвел ему из странной смеси жалости и любопытства.

На столе перед ним лежали три тетради.

Он не решался их открывать уже четвертый день.

Нет, это неточно. Он открывал. Первую — дважды. Но дальше титульной страницы, исписанной убористым, злым почерком, продвинуться не мог. Буквы были мелкие, и половина слов — на латыни, другая половина — на каком-то шифре, где цифры чередовались с химическими формулами. Марвел грамоте-то выучился поздно, лет в двадцать семь, у бродячего проповедника, который брал за урок пинту.

«Я должен это сжечь», — говорил он себе каждое утро.

«Я должен это продать», — поправлял он себя к полудню.

К вечеру он не делал ни того, ни другого.

В тетрадях пахло чем-то горьким — не чернилами, нет, а чем-то лабораторным, едким. Марвел однажды лизнул палец после того, как перелистнул страницу, и полдня ходил с онемевшим языком. Это, надо сказать, испугало его сильнее, чем сам Невидимка при жизни.

А Невидимка был мертв. В это Марвел верил — он сам видел тело, проступившее из воздуха, как проступает изображение на фотографической пластине. Сначала — сетка вен, потом мышцы, потом кожа, бледная, восковая, мертвая. Лицо было молодое. Это поразило Марвела больше всего. Он ожидал старика.

Но тетради — тетради жили.

Он не мог этого объяснить рационально, и не пытался. Просто: когда он оставлял их на столе и уходил в общий зал, ему казалось, что из задней комнаты доносится шорох. Не мышиный — другой. Как будто кто-то перелистывает страницы. Он возвращался — тетради лежали так же, как он их оставил.

Или нет?

Вторая тетрадь, кажется, была открыта на другой странице. Или ему показалось. Свет от свечи дрожал, тени прыгали. Мало ли.

***

На шестой день Марвел начал читать.

Он начал не с формул — их он все равно не понимал — а с полей. На полях Гриффин писал по-человечески. Обрывками. Без системы. Иногда — одно слово на целый разворот.

«Холодно».

Это было на странице 14 первой тетради. Просто — «холодно». И Марвел, сидя у огня, вдруг почувствовал такой озноб, что зубы стукнули.

Дальше шли формулы, длинные, в три строки, перечеркнутые и переписанные заново. А потом, на полях, мелко:

«Кошка кричала всю ночь. Утром шерсть на подушке. Шерсти не видно, но я знаю, что она есть. Я слышу, как она хрустит, когда я сжимаю подушку».

Марвел отложил тетрадь. Посмотрел на свои руки. Руки были на месте — красные, грубые, с грязью под ногтями. Видимые. Он пошевелил пальцами. Вздохнул с облегчением.

На седьмой день он дошел до второй тетради.

Здесь Гриффин писал иначе. Формул стало меньше, записей на полях — больше. Почерк изменился: из убористого стал рваным, нервным, буквы наклонялись то влево, то вправо, будто их писали на ходу. Или на бегу.

«15 марта. Собака на Грейт-Портленд-стрит. Учуяла. Они всегда чуют. Зрение обмануть можно, слух — можно, но нос — никогда. Животные знают. Они знают, что я здесь, даже когда меня нет».

«17 марта. Дождь. Дождь — мой враг. Каждая капля — предатель. Я стою на перекрестке, и тысячи капель рисуют мой силуэт в воздухе. Человеческая фигура из воды. Из ничего. Я бегу, и капли бегут за мной, и какая-то женщина кричит, потому что видит бегущую пустоту».

«20 марта. Я не сплю уже трое суток. Когда я закрываю глаза, я вижу свои веки изнутри. Это не так, как у всех. У всех — темнота. У меня — красный свет, пробивающийся сквозь ткань, которой больше нет. Я вижу сквозь собственные веки. Я не могу перестать видеть».

Марвел прочитал последнюю запись трижды. Потом задул свечу и сидел в темноте, слушая, как колотится его сердце.

***

Третья тетрадь была самой тонкой. И самой страшной.

Здесь не было формул вообще. Были только слова. И между словами — пространства, белые, пустые, как сам Гриффин.

«Я начинаю забывать свое лицо. Вчера пытался вспомнить — и не смог. Я помню, что у меня были глаза. Но какого цвета? Я не помню. Я стою перед зеркалом, и зеркало пусто. Человек без отражения — это не человек. Это дыра в мире. Я — дыра в мире».

И через десять страниц:

«Формула обратима. Я знаю это. Я вычислил это еще в Лондоне. Три компонента, правильная последовательность, и я снова стану видимым. Но я не хочу. В этом все дело. Я больше не хочу, чтобы меня видели. Я привык быть никем. Нет — я привык быть всем. Я повсюду и нигде. Я — воздух. Воздух не нуждается в лице».

Марвел закрыл третью тетрадь.

Его руки дрожали. Он посмотрел на них — и на секунду, на одну только секунду, ему показалось, что кончики пальцев стали прозрачными. Он моргнул. Пальцы были на месте. Красные. Грубые. С грязью под ногтями.

Он аккуратно сложил все три тетради, перевязал бечевкой и убрал в железный сейф, который выпросил у хозяина трактира.

Потом вышел на крыльцо, закурил трубку и долго смотрел на дорогу из Бердока, по которой никто не шел.

Но воздух над дорогой чуть дрожал — так, как дрожит горячий воздух над костром. Хотя костра не было.

Марвел докурил, сплюнул и вернулся внутрь.

Тетради в сейфе лежали тихо.

Пока лежали тихо.

Если бы кто-нибудь сказал Жану Паспарту, что ровно через год после возвращения из кругосветного путешествия он снова окажется на палубе парохода с чемоданом в одной руке и клеткой с канарейкой в другой, — он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Потом заплакал бы. Потом, вероятно, ударил бы его. Потому что Паспарту за этот год наконец-то привык к спокойной жизни и полюбил ее всеми фибрами своей души и всеми складками своего располневшего живота.

Но случилось именно так.

Началось все, как и в прошлый раз, в Реформ-клубе. Мистер Фогг сидел в своем обычном кресле, читал «Таймс» и не разговаривал ни с кем — что, впрочем, было его нормальным состоянием. Брак с Аудой не изменил его привычек. Он по-прежнему завтракал в восемь часов двенадцать минут, обедал в половине первого и ужинал в семь двадцать. Ауда приняла этот распорядок с индийским терпением и английской невозмутимостью, которую она приобрела с поразительной быстротой.

В тот вечер в клубе появился маркиз Гастон де Ла Фуйяд — француз, что само по себе было событием необычным для заведения, в котором даже ирландцев терпели с трудом. Маркиз был высок, худ, носил усы закрученные штопором и имел репутацию человека, который однажды пересек Сахару на верблюде исключительно ради того, чтобы выиграть спор о том, можно ли пересечь Сахару на верблюде.

— Господа! — объявил маркиз, войдя в читальный зал с той степенью непринужденности, которая у французов считается хорошим тоном, а у англичан — дурным воспитанием. — Я намерен обогнуть земной шар за пятьдесят пять дней. С востока на запад. И ставлю на это двадцать тысяч фунтов.

В читальном зале воцарилась тишина.

Фогг перевернул страницу газеты.

— Пятьдесят пять дней — невозможно, — сказал Стюарт, один из партнеров Фогга по висту. — Фогг в прошлом году едва уложился в восемьдесят, и то лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств.

— Прогресс не стоит на месте, — возразил маркиз. — За год открыты новые железнодорожные линии. Суэцкий канал углублен. Тихоокеанские пароходства увеличили скорость. А я, в отличие от мистера Фогга, поеду не на восток, а на запад, что дает мне преимущество попутных ветров и течений.

— А также потерю одного дня при пересечении линии перемены дат, — заметил Фогг, не отрывая глаз от газеты.

Маркиз повернулся к нему.

— О! Мистер Фогг! Я слышал о вашем путешествии. Замечательное предприятие. Для своего времени.

Фогг поднял глаза. Это «для своего времени» задело его — не потому что он был тщеславен, а потому что оно было фактически неточным. Год — это не эпоха.

— Я поеду с вами, — сказал Фогг.

— Простите?

— Я поеду одновременно с вами. Тем же маршрутом. И прибуду раньше.

Стюарт поперхнулся сигарой. Фланаган уронил газету. Фаллентин, который только что уснул в кресле, проснулся и сказал: «Что?» — что было, пожалуй, самым содержательным его высказыванием за весь вечер.

Маркиз расхохотался.

— Вы ставите двадцать тысяч?

— Я ставлю тридцать, — ответил Фогг.

Пари было заключено. Старт назначили через трое суток — время, необходимое маркизу для завершения приготовлений. Фогг не нуждался в приготовлениях: у него всегда был собран чемодан, и Паспарту знал об этом и жил в постоянном страхе.

Когда Фогг вернулся домой и сообщил Ауде о предстоящем путешествии, она выслушала его молча, кивнула и сказала:

— Я еду с вами.

— Это будет утомительно, — предупредил Фогг.

— Филеас, — сказала Ауда тоном, который не допускал возражений, — в прошлый раз вы путешествовали без меня, и это едва не стоило вам жизни. И двадцати тысяч фунтов. И рассудка Паспарту. Я еду.

Фогг подумал три секунды — ровно столько времени требовалось его мозгу для обработки информации, не связанной с расписанием поездов, — и согласился.

Паспарту, узнав новость, побледнел, потом покраснел, потом побледнел снова — лицо его в течение минуты напоминало французский флаг.

— Опять? — прошептал он.

— Опять, — подтвердил Фогг.

— Но, сударь... я только что... канарейка... у меня канарейка! Я не могу оставить Жюльетту!

— Возьмите канарейку с собой, — сказал Фогг и вышел из комнаты.

Паспарту посмотрел на Жюльетту. Жюльетта посмотрела на Паспарту. Обоим было одинаково тоскливо.

Третьего октября тысяча восемьсот семьдесят третьего года, в восемь часов сорок пять минут утра, два экипажа отъехали от Реформ-клуба. В первом сидел маркиз де Ла Фуйяд со своим слугой — молчаливым бретонцем по имени Ив, который, по слухам, однажды нес маркиза на спине через болота Камарга и с тех пор не произнес ни слова, то ли от усталости, то ли от отвращения.

Во втором — Фогг, Ауда и Паспарту. Паспарту держал на коленях клетку с Жюльеттой, завернутую в шерстяной платок, и бормотал что-то по-французски, чего Фогг демонстративно не слышал, а Ауда слышала, но не понимала, что, вероятно, было к лучшему.

Маршрут пролегал на запад: Ливерпуль — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Иокогама — Шанхай — Калькутта — Суэц — и обратно в Лондон. Пятьдесят пять дней. Маркиз утверждал, что это возможно. Фогг утверждал, что сделает это быстрее. Паспарту утверждал, что умрет где-нибудь на полпути, и просил похоронить его по-христиански.

Уже на пароходе до Ливерпуля начались неприятности.

Маркиз де Ла Фуйяд оказался на том же пароходе — и в соседней каюте. Он приветствовал Фогга с изысканной любезностью, Ауду — с галантным поклоном, а Паспарту — с тем снисходительным дружелюбием, с которым французские аристократы обращаются к чужой прислуге, давая понять, что считают ее почти равной своей.

Паспарту немедленно возненавидел его.

— Этот человек, — сказал он Фоггу, — улыбается слишком часто. Человек, который так много улыбается, либо святой, либо мошенник. А святые не путешествуют первым классом.

Фогг не ответил. Он изучал расписание пароходов из Нью-Йорка и обнаружил, что «Аризона», на которую он рассчитывал, встала в док на ремонт. Это означало задержку в восемнадцать часов. Восемнадцать часов в путешествии, рассчитанном по минутам, — катастрофа.

Паспарту увидел выражение лица хозяина — точнее, отсутствие выражения, ставшее на четверть тона более отсутствующим, чем обычно, — и понял, что дело плохо.

— Начинается, — сказал он Жюльетте. Канарейка чирикнула. Паспарту истолковал это как согласие.

И действительно начиналось. Потому что маркиз, как выяснилось, забронировал место на единственном доступном пароходе из Нью-Йорка — и этот пароход брал только тридцать пассажиров первого класса. Двадцать девять мест были заняты. Тридцатое принадлежало маркизу.

Фоггу, Ауде и Паспарту предстояло либо ждать следующего судна — и потерять двое суток, — либо найти другой способ пересечь Атлантику... вернее, Тихий океан, ибо ехали они на запад.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Фогг.

Паспарту закрыл глаза. Он знал, что означает «мы что-нибудь придумаем» в устах его хозяина. Это означало, что через сутки он, Паспарту, окажется либо на грузовом судне, либо на рыбацкой шхуне, либо — и этого он боялся больше всего — на воздушном шаре.

Жюльетта чирикнула снова. На этот раз тревожно.

Запись первая. Без даты.

Я не знаю, когда это началось.

Нет — знаю. Но мне стыдно назвать точный день, потому что тогда придется признать, что я молчала слишком долго. Что я видела первые признаки и выбрала не видеть.

Первым было зеркало.

То маленькое зеркало в ванной комнате, с трещиной в левом углу, которое мама хотела заменить еще при жизни Грегора. Я стояла перед ним после ванны, вытирала плечи, и вдруг обратила внимание на кожу между лопатками. Она была темнее, чем обычно. Не загар — что-то другое. Плотнее. Суше.

Я потрогала. Под пальцами было — как пергамент. Старый пергамент, который начинает трескаться от времени.

Мне было семнадцать лет. У семнадцатилетних не бывает такой кожи.

Я решила, что это от нового мыла. Выбросила мыло. Купила другое. Неделю мазала спину кремом.

Стало хуже.

***

Запись вторая.

Сегодня утром я нашла на простыне что-то. Коричневое. Тонкое. Изогнутое, как скобка. Полупрозрачное на свет.

Я долго держала это на ладони и не могла понять, что это такое.

Потом поняла. Это была чешуйка. Моя чешуйка. Она отслоилась ночью, пока я спала. Как у змеи. Как у — нет. Я не буду писать это слово.

Мама стирала белье и ничего не заметила. Или заметила и промолчала. Мама теперь часто молчит. После Грегора в нашем доме молчание стало формой разговора. Мы молчим друг другу разные вещи: мама молчит тревогу, отец молчит стыд, я молчу — я еще не знаю, что именно я молчу.

Страх? Нет, не совсем. Есть что-то за страхом. Узнавание. Вот что это. Я узнаю́ то, что происходит с моим телом, потому что я это уже видела. Видела, как это случилось с другим.

С братом.

***

Запись четвертая. (Третью я уничтожила.)

Спина теперь целиком. От шеи до поясницы — темная, сегментированная поверхность. Если провести пальцем, чувствуются границы между пластинами. Они чуть подвижны, как клавиши. Когда я дышу глубоко, пластины приподнимаются и опускаются с тихим щелчком.

Щелк. Щелк. Щелк.

Как часы.

Я больше не могу носить платья с открытой спиной. Впрочем, я никогда их и не носила — я всегда была скромной девушкой, хорошей дочерью, послушной сестрой. Послушной сестрой жука.

Вот. Я написала это слово. Жук. Грегор был жуком. И я — я тоже.

Нет. Не так. Грегор проснулся однажды утром и уже был. Полностью. Целиком. Шесть ног, панцирь, усики. Мгновенное превращение, как в сказке, только без феи и без обратного заклинания.

У меня — иначе. У меня это медленно. Как болезнь. Как беременность. Как старение. Постепенное, необратимое, ежедневное. Каждое утро я просыпаюсь и проверяю — что изменилось за ночь? Какая часть меня перестала быть человеческой?

Вчера это были локти. Кожа на внешней стороне стала твердой и глянцевой, как каштановая скорлупа.

Сегодня — ногти на ногах. Они потемнели и загнулись внутрь. Не больно. В том-то и ужас: не больно.

***

Запись шестая.

Разговор с мамой.

Она вошла в комнату без стука — раньше она никогда так не делала, но после Грегора двери в нашем доме потеряли значение. Я стояла перед зеркалом. Спина была к ней.

Она увидела.

Я знаю, что она увидела, потому что я услышала — не крик, нет. Вздох. Такой тихий, такой глубокий, как будто из нее вышел воздух, который она держала внутри целый год. С того самого дня.

— Грета, — сказала она.

— Да, мама.

— Давно?

— Несколько месяцев.

Молчание. То самое наше семейное молчание, плотное, как вата.

— Что ты чувствуешь?

Я думала долго. Что я чувствую? Этот вопрос предполагает, что я еще могу разделить себя на ту, которая чувствует, и то, что чувствуется. Но граница стирается. Каждый день граница стирается.

— Я чувствую, как я становлюсь чем-то, — сказала я наконец. — Не кем-то. Чем-то.

Мама подошла. Положила руку на мою спину — на панцирь. Ладонь была теплая. Панцирь — нет.

— Ты моя дочь, — сказала она.

Это не было ответом. Но это было все, что она могла сказать.

***

Запись девятая.

Звуки.

Я стала слышать вещи, которых раньше не слышала. Вибрацию водопроводных труб за стеной. Шаги жильцов двумя этажами выше. Сердцебиение мамы, когда она стоит рядом.

И еще — я слышу стены. Это невозможно объяснить человеческими словами, но я попробую, пока у меня еще есть человеческие слова. Стены гудят. У каждой стены свой тон. Комната Грегора — до-диез. Кухня — фа. Мой потолок — ля, чуть ниже, чем нужно, расстроенная.

Грегор тоже это слышал? Когда он сидел на потолке — он слышал ля?

Я поймала себя на том, что смотрю на потолок. Не просто смотрю — оцениваю. Поверхность. Текстуру. Прочность. Угол.

Мои ноги согнулись иначе, чем обычно. В коленях — и еще в одном месте, где раньше колена не было.

Я выпрямилась. Вышла из комнаты. Закрыла дверь.

За дверью потолок продолжал звучать ля.

***

Запись последняя.

Я пишу это левой рукой. Правая больше не держит перо — пальцы срослись попарно и загнулись внутрь, как крючки. Они очень сильные, эти крючки. Вчера я случайно раздавила дверную ручку.

Буквы получаются кривые. Скоро они перестанут получаться вовсе.

Я хочу записать одну вещь, пока могу.

Когда Грегор стал тем, кем он стал, мы — я, мама, отец — мы испугались. Мы отвернулись. Мы заперли его в комнате и ждали, пока он умрет. Мы сделали вид, что его больше нет, а когда он все-таки умер, мы вздохнули с облегчением и поехали на трамвае за город, и я потягивалась на солнце, молодая, красивая, живая.

Теперь я знаю, какова цена этого облегчения.

Теперь я знаю, что превращение — не наказание и не болезнь. Это наследство. Оно передается. Не по крови — по вине.

Мама приносит мне яблоки. Она режет их на тонкие дольки и кладет на тарелку у двери.

Я ем их по ночам, когда никто не видит.

Мне нравятся подгнившие.