Мистика

Меня в редакции держали для особых случаев. Не за талант — талантом у нас заведовал Пахомов, а он им распоряжался бережно, почти не тратил. Держали за почерк и за трезвость.

Когда кому-нибудь в типографии стукал юбилей, звали меня. «Садись, сочиняй адрес. Красиво чтоб. С золотыми буквами». И я сочинял. Труд, дескать, немеркнущий; руки, дескать, золотые; вся жизнь — станку. Слова эти в нашей газете «Маяк» валялись под ногами, как окурки. Наклоняйся да подбирай.

В тот раз чествовали печатника Кузнецова. Пятьдесят лет человеку, тридцать из них — за линотипом.

Пахомов вызвал меня в четверг.

— Кузнецов. Слыхал?

— Слыхал.

— Ветеран. Заслуженный. В субботу торжество, весь коллектив. Ты пишешь адрес и сам зачитываешь. Со сцены. Понял? С чувством.

Я понял. С чувством так с чувством.

Сел я и написал. Написал, доложу вам, хорошо — даже сам растрогался, а меня растрогать трудно, я на редакционных собраниях спал с открытыми глазами. «Дорогой Иван Кузьмич! Полвека назад в этот цех вошел русоволосый юноша...» Про русоволосого я приврал, конечно. Кто там его помнит русоволосым. Но красиво же.

Бумагу дали хорошую, коленкоровую. Художник Гоша вывел буквы золотом — Гоша у нас был запойный, но в трезвые дни рисовал, как ангел. Адрес получился весом с полено. Тяжелый, торжественный, немеркнущий.

Суббота. Красный уголок. Столы сдвинуты, на них — винегрет в мисках и сыр, нарезанный так тонко, что сквозь него читалась скатерть. Народу набилось человек шестьдесят. Духота. Пахло краской, одеколоном «Шипр» и общей нашей праздничной тоской.

Меня выпустили третьим.

Вышел я к трибуне. Развернул полено. И — с чувством, как велено, — начал:

— Дорогой Иван Кузьмич!

В зале что-то дрогнуло.

Я продолжал. Про юношу. Про полвека. Про то, как немеркнущий труд его светит молодым, будто, извиняюсь, маяк — тут я сделал паузу, чтоб оценили тонкость, у нас же газета «Маяк». Никто не оценил. В зале нарастал гул, нехороший такой, шмелиный.

Я дочитал до конца. Поднял глаза.

А из первого ряда на меня смотрел юбиляр. Багровый. И был он не Иван Кузьмич.

Он был Петр Савельич.

Тут-то до меня и дошло — не разом, а как холодная вода за шиворот, струйкой. Кузнецовых в типографии было двое. Петр Савельич, наш, печатник, тихий язвенник, — сидел вот, юбиляр. А Иван Кузьмич Кузнецов работал в переплетном, был скандалист, выпивоха и три года назад его с треском выгнали за то, что унес домой рулон коленкора. Того самого, на котором был написан адрес.

Я, стало быть, полчаса пел славу человеку, которого весь зал вспоминал исключительно матом.

Молчание.

Потом с задних рядов кто-то не выдержал и хрюкнул. За ним — второй. И пошло. Смеялись сдержанно, в кулак, из уважения к столам с винегретом, но смеялись все. Даже Пахомов смеялся — он всегда смеялся последним, когда убеждался, что виноват не он.

Один Петр Савельич не смеялся. Сидел прямой, как линотип, и глядел в свою тарелку.

Я хотел провалиться, но пол в красном уголке был крепкий, шестидесятых годов, такой не проваливается.

Спас положение старый наборщик Егорыч. Встал, поднял стакан с морсом и сказал в тишину:

— А чего. Помянули дурака — и будет. Живым-то оно все одно приятнее слушать. Правда, Петя?

И Петр Савельич вдруг усмехнулся. Криво, по-язвенному, но усмехнулся.

— Ладно, — говорит. — Полвека. Русоволосый. Забирай, что ли, свою грамоту. Хоть про меня наврано, хоть про Ваньку — а бумага красивая. Пущай висит.

И — представьте — повесил. У себя над станком. Тридцать лет провисела, я потом узнавал. Люди новые приходили, читали «Дорогой Иван Кузьмич», спрашивали: это кто? А им отвечали: это, милый, наш Петя. Просто в тот день редакция немного перепутала, кому он дорог.

Меня после того случая от торжественных адресов освободили. Навсегда.

Перевели в отдел писем. Там, говорил Пахомов, ошибешься — так хоть тихо. Читателю адрес перепутаешь — он в другом городе, до тебя не доедет.

В этом была своя, как теперь понимаю, глубокая редакционная мудрость.

Заказал я, братцы мои, термос. Обыкновенный, для рыбалки, шестьсот сорок рублей с копейками — чтоб, значит, чай на зорьке не стыл.

И приходит мне эсэмэска. Ваша, дескать, посылка прибыла в постамат. Ячейка тридцать три. Код — четыре знака.

Постамат — это, кто не в курсе, шкаф. Железный такой, синий, с экраном посередке. Стоит он в предбаннике у «Пятерочки», между кофейным автоматом и объявлением про потерянного кота. Гудит. Мигает. И вид имеет до того самостоятельный, будто не он мне служит, а я ему.

Подхожу. Тыкаю в экран пальцем. Экран думает. Долго думает — с достоинством, как начальник паспортного стола. Наконец пишет: «Введите код». Ввел. «Ячейка открывается». И — тишина.

Ничего не открывается.

Стою. Жду. За спиной уже кто-то подышивает — женщина с коляской, а в коляске существо, которое на меня смотрит с явным осуждением. Тычу еще раз. Экран опять: «Ячейка открывается». И опять — ни звука, ни щелчка, ни движения. Одна ячейка, четырнадцатая, взяла да и сама распахнулась — пустая, будто зевнула. А моя тридцать третья стоит, как крепость, и в ус не дует.

— Мужчина, вы долго? — это сзади. Голос строгий, мужской, из тех, что привыкли, чтоб мир под них подстраивался.

— А я почем знаю, — говорю. — Это не я. Это шкаф.

— Шкаф! — хмыкает голос. — Дергать надо. Все дергать надо, тогда откроется.

Легко ему говорить. Дернул я тридцать третью — крепко дернул, с чувством. Дверца ни в какую. А четырнадцатая, соседка ее, от моего рывка опять распахнулась, зараза, и, кажется, надо мной смеется.

Звоню в поддержку. По номеру, что на боку у шкафа мелким шрифтом. Трубку берет барышня. Не живая — записанная. «Ваш звонок очень важен для нас. Вы девятый в очереди». Девятый, братцы. В очереди к шкафу я живой стою первый, а к барышне записанной — девятый. Такая вот вышла у меня раздвоенность.

Стою с трубкой у уха. Мелодия играет — бодрая, вроде как в лифте. За это время очередь за спиной обросла народом. Уже не одна женщина с коляской, а целый, я извиняюсь, актив: старушка с тележкой, парень в наушниках, и тот, строгий, который про «дергать». Совет держат.

— Это у них проводка, — говорит старушка. — У меня зять на проводке работает, все знаю.

— Какая проводка, тетенька, тут электроника, — это парень, снял один наушник. — Перезагрузить надо. Розетку выдернуть.

— Ты у меня повыдергивай, — вступает строгий. — Там же чужое добро внутри. Народное.

И пошло. Стоят у железного шкафа, спорят о нем, будто у постели больного родственника. А я в середке — с термосом, которого нет, и трубкой, из которой лифтовая музыка.

Минут через десять — или пятнадцать, кто ж их считал — подъезжает наконец курьер. Молодой, на самокате, лицо от ветра свежее. Достает из кармана железку — вроде магнита. Приложил к тридцать третьей. Щелк. Открылась. Голубушка. Открылась, как миленькая.

Вынимает он оттуда коробку. Небольшую, легкую. Подает мне торжественно, обеими руками, будто орден.

— Ваша?

— Моя! — говорю. И такая, братцы, во мне гордость поднялась, будто я эту крепость лично, голыми руками взял. Обернулся на очередь — а они на меня уж не с осуждением смотрят, а вроде как с уважением. Старушка даже кивнула. Победитель, дескать. Шкаф покорил.

Пришел домой герой героем. Супруга спрашивает: чего сияешь? А я ей — так и так, битва была, весь народ на меня смотрел, а я не сдался, термос отвоевал. Ставлю коробку на стол. Режу скотч ножом, с расстановкой, чтоб момент растянуть.

Открываю.

А там тапочки. Женские. Розовые, с помпончиками. Тридцать восьмого размера.

Супруга берет один, вертит.

— Коля, — говорит нежно. — Это не термос.

Спасибо, думаю. Заметила.

Вернулся я к постамату назавтра. Тапочки под мышкой, чек в кармане, лицо мужественное. А там — те же люди. Ей-богу, те же. И старушка с тележкой, и парень в наушниках. Стоят, новую какую-то ячейку обсуждают. Увидели меня — и хором, ласково так:

— А, термосный! Пришел! Ну как, отвоевал свое?

Вот и вышло, братцы мои, что термоса я по сей день не видал. Зато прописался. В том предбаннике меня теперь всякая собака знает. Термосный. Легенда, можно сказать, местного значения.

А тапочки супруга оставила. Оказались, говорит, впору.

Елена Гуро. Имя звучит редко, даже среди филологов. И вот в одной из московских коллекций обнаружились ее рукописи — те самые, что никогда не печатались и, похоже, никогда не были предназначены для печати.

Два зеленых тетради, исписанные мелким почерком. Бумага пожелтела. Чернила выцвели — кажется, на них падал свет десятки лет, может, свет летнего окна в подмосковной усадьбе.

Что написано в этих тетрадях? Совсем не то, что читали поклонники ее опубликованных сборников. Здесь — другая Гуро. Сырая. Почти пугающе честная. Не авангардистка, щеголяющая своим экспериментализмом, а женщина, пишущая о страхе, одиночестве, о теле, которое стареет, о мыслях, от которых нельзя избавиться.

Филологи сейчас работают над расшифровкой. Первые результаты показывают: в рукописях есть черновики известных стихотворений, но с совершенно иным финалом. Есть полностью неизвестные произведения, где Гуро говорит о своей болезни — туберкулезе, который убил ее в тридцать лет. Она никогда не писала об этом публично.

Один из черновиков озаглавлен так: «Что я хочу, чтобы прочли после». Дальше — пусто. Строчка обрывается. На полях — пометка рукой Гуро: «Слишком».

Вот так. Слишком. И она не напишет больше.

Архивисты предполагают, что рукописи были спрятаны сознательно. Может быть, перед смертью. Может быть, раньше. В записке, найденной в тетради, — три слова, едва разборчивых: «Если что-то останется».

Выставка рукописей запланирована на осень.

Индианаполис. Архив Курта Воннегута. 2023 год. Сотрудники издательства открывают ящик архива, где хранятся его рукописи. И находят рукопись, которой нет в каталоге. Страниц триста. Название: "The Fire" (Огонь).

Никогда не издавалась. Никогда не упоминалась.

Воннегут родился в 1922, выжил при бомбардировке Дрездена в 1945. Он прятался с другими пленниками в укрытии. Сверху горела земля. Город исчезал в огне. Потом он вышел и видел то, что осталось: ничего. Пустота. Пепел, который был когда-то людьми.

Он писал об этом постоянно. "Бойня номер пять" вышла в 1969 году. Это было его главное произведение о войне. Но оно было вымышленным. Роман. С сюжетом про инопланетян. С фантастикой. С иронией.

Воннегут объяснял: он не смог бы писать о Дрездене прямо. Это было бы... слишком. Слишком реально. Слишком больно. Вот он и обернул правду в вымысел. Спрятал реальность внутри фантастики.

Но всегда хотел написать прямо. Без обертки. Просто: что произошло. Что я видел. Что я чувствовал.

Рукопись "The Fire" — это попытка.

Книги начинается не с описания бомбардировки. Начинается с деталей. С запахов. С того, как пахнет заживо сгоревший человек (Воннегут это знал, он видел, видел это воочию). С того, как звучит огонь, когда он пожирает город. Не визуально. Звуком. Звуком, который невозможно забыть.

Далее — фрагменты. Не связанные в сюжет. Просто: вот немец сказал мне это. Вот русский пленник умер рядом со мной. Вот я нашел тело девочки в подземелье. Вот я

Текст обрывается. Нет, не обрывается — просто кончается. На середине предложения. Словно Воннегут не смог больше писать.

На последней странице — одна фраза: "I cannot finish this. I do not know how." (Я не могу закончить это. Я не знаю, как.)

Издатели спрашивают: зачем публиковать незавершенный текст? Что он дает читателю, что не дает уже опубликованное?

Ответ простой: он дает неполноту. Он дает боль, которая не может быть завершена. Это совсем иное, чем вымысел Бойни номер пять. Это сам Воннегут, который честно сказал: я не могу превратить это в историю. История требует сюжета, разрешения, смысла. А Дресден — это просто боль. И она не разрешается.

Андерсен всюду возил с собой верёвку: боялся пожара в отеле и планировал спускаться из окна.

Сегодня он был бы самым полезным рецензентом на букинге: «Номер чистый, завтрак скудный, из окна до земли семь метров — верёвки хватает. Четыре звезды».

Модест Аркадьевич обходил квартиры сорок лет подряд — камертон, отвертка, потертый чемоданчик из карельской березы, доставшийся еще от учителя.

Работа нехитрая: подтянуть струны, выровнять тон, получить свои триста рублей и уйти.

В квартире номер двенадцать пианино молчало с прошлой весны. Хозяйка, тетя Валя, звонила исправно каждый месяц: приходите, Модест Аркадьевич, надо настроить. Он приходил. Крышка поднималась — клавиши блестели нетронутой пылью, будто на них никто и не смотрел.

Сегодня спросил напрямую: зачем настраивать инструмент, на котором не играют?

Тетя Валя долго молчала, разглядывая свои руки.

— А зачем играть? Мне нужно, чтобы вы приходили. Больше ко мне никто не заходит.

Живу в Будве три года, таксую по вечерам — днем жара, туристам не до поездок, а вот с полуночи до утра самая работа. Машина у меня скромная, «Опель Астра» девяносто восьмого года, зато мотор — часы.

Как-то в три ночи сажаю в машину компанию: жених с мальчишником, уже никакой, галстук на боку, рубашка расстегнута. Остальные разбрелись по клубам, а этот — один, растерянный, как в чужом городе, хотя приехал сюда третий раз в жизни.

— Брат, — говорит по-русски, хотя я и сам русский, просто с номерами черногорскими, — кольцо потерял. Обручальное.

Ну, началось. Едем в клуб «Топ Хилл» — нет там кольца, официанты только плечами пожимают. Едем в кафе на набережной — тоже пусто. Он в панике, я в панике за компанию, счетчик крутится, а человеку явно не до денег.

Заезжаем в третье место, четвертое. Уже светает над заливом, горы розовеют, красота — а моему пассажиру не до красоты совершенно.

На пятой остановке, у какой-то забегаловки с чевапчичами, он вдруг замирает.

— Погоди, — говорит. — А чего это у меня палец не тот?

Смотрит на левую руку. Кольца нет. Смотрит на правую.

Кольцо там. Спокойно сидит себе на безымянном, только не на той руке, к которой он привык за месяц помолвки.

Тишина в машине минуты две, не меньше. Потом он начинает хохотать — так, что чуть дверь машины не открыл на ходу от избытка чувств.

Приезжаем обратно к отелю. Счетчик показывает сумму, за которую в Будве можно неделю жить. Он достает бумажник, отсчитывает евро — и еще сверху накидывает, чуть не втрое больше положенного.

— Ты мне брак спас, — говорит серьезно, пожимая руку. — Если бы я без кольца на свадьбу заявился — все, конец истории.

Взял я деньги. Что тут скажешь.

Только позже, когда высаживал следующего пассажира из той же компании, узнал: свадьбы никакой не было. Мальчишник устроили другу просто так, ради шутки, кольцо — бутафорское, из ювелирного отдела супермаркета, три евро цена.

Но деньги-то я потратить уже успел.

Не меняй темп рассказа потому, что происходят события. Меняй темп потому, что меняется внутреннее состояние персонажа. Когда персонаж испуган, описание может замедлиться, хотя его пульс учащается. Когда он спокоен перед опасностью, это может быть рваным и битком набитым информацией. Пелевин делал это виртуозно — темп прозы отражает психику, а не действие.

Почти все начинающие писатели думают о темпе одинаково: быстрые события — быстрые предложения, медленные события — медленные предложения. Это примитив. Это правило для школьников. Забудь об этом.

Темп прозы не должен зависеть от того, бежит ли персонаж или сидит. Темп должен зависеть от того, что он чувствует. Если персонаж сидит в кресле, но его разум мечется между воспоминаниями о войне, о потерях, о страхе перед будущим — то даже сидение становится гонкой. Предложения могут быть короткими, отрывистыми, не связанными грамматически.

Наоборот, если персонаж в буквальной гонке, но он в состоянии оцепенения, в состоянии шока, то его гонка может быть описана длинными, медитативными предложениями. Он пробегает мимо домов, и каждый дом — это воспоминание. Каждый шаг — это целая вселенная размышлений. Читатель видит, что персонаж движется, но чувствует, что он стоит на месте.

Вот это — понимание связи между внутренним и внешним. Персонаж может быть неподвижен физически, но его эмоциональное состояние создает такое давление, такую интенсивность, что читатель не может дышать. Наоборот — персонаж может совершать подвиги, но описано это может быть медленно, почти как сон, потому что внутри у него оцепенение.

Этот прием работает как оружие манипуляции. Если ты хочешь, чтобы читатель почувствовал страх, ты замедляешь время, даже если на странице происходит адская гонка. Если ты хочешь, чтобы он чувствовал себя потерянным, ты ускоряешь слова, даже если действие стоит на месте. Темп — это голос внутреннего мира персонажа. И он не должен совпадать с темпом событий. Никогда.

Вот говорят: слово — серебро, а молчание — золото. Врут, братцы мои. Слово нынче — пятак. Ровно пять копеек штука, ежели ты его через телеграф пустить желаешь. И вот на этом самом пятаке я, можно сказать, и погорел. Всей, извиняюсь, родней погорел, дотла.

А дело было такое.

Тетка у меня в Воронеже. Клавдия Панкратьевна. Женщина серьезная, при собственном доме, при перинах, и — что самое главное — при полном отсутствии прямых наследников. Одна на всем свете, если не считать кота и меня. Кот — тот при ней постоянно. А я так, издали. По праздникам.

И вот приходит матушка моя, вся в слезах умиления, и говорит:

— Вася. Тетке шестьдесят стукнуло. Юбилей. Пошли, — говорит, — телеграмму. Да покрасивше. Она это ценит. У ней память долгая, а завещание, между прочим, еще не писано.

Последнее слово она произнесла особенно раздельно. По складам. Чтоб дошло.

Дошло.

Иду я, значит, на почту. Иду и по дороге сочиняю. Сочиняю от души, широко, как поле. «Дорогая незабвенная тетушка Клавдия Панкратьевна поздравляю славным юбилеем желаю крепкого здоровья долгих счастливых лет крепко обнимаю целую любящий племянник Василий». Красота! Прямо не телеграмма, а песня. Тетка прочтет — прослезится, кота погладит и за перо схватится. В хорошем, я извиняюсь, смысле.

Прихожу. Барышня за окошком, худая, в нарукавниках, берет мою бумажку и начинает пальцем тыкать. По словам. И считает вслух, как приговор:

— Двадцать одно слово. По пять копеек. Рубль пять копеек с вас, гражданин.

Тут, братцы, у меня внутри что-то и осело. Медленно так, будто мука в мешке.

Рубль. С пятаком.

Я, надо вам сказать, человек не жадный. Я щедрый. Но когда я щедрый — это когда чужое. А свое, кровное, за какие-то там слова, которые и на хлеб не намажешь…

— Позвольте, — говорю. — А ежели покороче?

— Ваше право, — отвечает барышня и зевает в кулак. — Хоть в одно слово. Дело хозяйское.

И вот тут во мне проснулся, извиняюсь, экономист.

Первым делом полетело «незабвенная». Пять копеек долой. Тетка и без того знает, что незабвенная. «Дорогая» — тоже лишнее, она женщина умная, догадается. «Крепкого здоровья» — а на что ей крепкое, ей бы хоть какое, оставим просто. «Долгих счастливых лет» — жирно. «Обнимаю целую» — да сколько ж можно, одно оставлю.

Вычеркиваю, черкаю, слюню карандаш. Барышня смотрит на меня, как доктор на больного, которому уже не помочь.

Остается у меня вот что: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий». Пять слов. Двадцать пять копеек. Совсем другой, я вам доложу, разговор.

Стоп.

Читаю еще раз. И вижу — беда. Я ж приехать-то не собирался! У меня в воскресенье ремонт примуса, у меня диван, у меня, между прочим, жизнь. Это я сгоряча, для красоты слога вписал «приеду». Надо, стало быть, поправить. Надо: «не приеду».

— Барышня, — говорю, — вставьте словцо. «Не». Перед «приеду».

Она карандаш занесла — и застыла.

— Это еще пятак, — говорит. — Слово «не» — оно тоже слово. Отдельное. Пять копеек.

И вот тут, братцы мои, во мне экономист окончательно поборол человека.

Пять копеек. За одну малюсенькую, плюгавую частицу в две буквы! Да за пять копеек в чайной пирожок с ливером дают! Целый пирожок — против двух букв!

— Не надо, — говорю твердо. — Обойдется тетка без «не». Она поймет. Она женщина проницательная.

Барышня пожала плечами. Печать шлепнула. Двадцать пять копеек — как одна копеечка.

Пошел я домой гордый. Пирожок, можно сказать, при мне остался.

А через три дня пришла ответная телеграмма. От тетки. И была она, доложу я вам, длинная. Слов на пятнадцать. Тетка на слова не скупилась.

Оказалось вот что. Прочитала Клавдия Панкратьевна: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий» — и заплясала. Единственный, мол, племянник, а не забыл, а едет, а сам, лично, на юбилей, за двести верст! Созвала соседей. Зарезала гуся. Испекла три пирога — с капустой, с яблоком и с визигой. Постелила мне в горнице на пуховиках. И сидела все воскресенье у окна в новом платье. С котом на коленях. Ждала.

А я в это время примус чинил.

К вечеру гусь остыл, соседи разошлись, перешептываясь, а тетка Клавдия Панкратьевна поняла, что племянник Василий — хам, обманщик и вертопрах, который бабушку… то есть тетушку… на юбилей поднял, а сам и носа не сунул.

Вот вам и «не». Вот вам и пирожок с ливером.

Завещание, братцы, тетка написала. Написала-таки. На кота.

Я теперь, как вижу телеграф, шапку снимаю. И плачу за каждое слово не глядя. Хоть за «не», хоть за «ну», хоть за целое «здравствуйте».

Потому — дороже выходит молчать.