Лента контента

Модест Аркадьевич обходил квартиры сорок лет подряд — камертон, отвертка, потертый чемоданчик из карельской березы, доставшийся еще от учителя. Работа нехитрая: подтянуть струны, выровнять тон, получить свои триста рублей и уйти. В квартире номер двенадцать пианино молчало с прошлой весны. Хозяйка, тетя Валя, звонила исправно каждый месяц: приходите, Модест Аркадьевич, надо настроить. Он приходил. Крышка поднималась — клавиши блестели нетронутой пылью, будто на них никто и не смотрел. Сегодня спросил напрямую: зачем настраивать инструмент, на котором не играют? Тетя Валя долго молчала, разглядывая свои руки. — А зачем играть? Мне нужно, чтобы вы приходили. Больше ко мне никто не заходит.

Егор Степанович таксовал по ночам восемь лет. Спина ныла, глаза слипались — обычное дело. В три часа ночи подсадил старушку с букетом тюльпанов, уже подвявших. Ехали в аэропорт. Она говорила без умолку: сын возвращается, пять лет не виделись, служба на севере. Егор кивал, слушал вполуха. У терминала расплатилась, поблагодарила, ушла внутрь — неспешно, будто никуда не торопится. Он ждал минут десять. Просто так; клиентов рядом не было. Потом рация дернулась голосом диспетчера: рейс из Мурманска отменили еще вчера. Все табло об этом кричали. Она знала. Ей просто нужно было куда-то прийти с цветами.

Ночь. Круглосуточный магазин у вокзала, гудящие лампы, кассирша Валя пересчитывает мелочь. Мужчина заходит каждую пятницу в три ночи. Берет одну свечу — обычную, хозяйственную, копеечную — и молча кладет деньги на прилавок. Никогда ничего больше. Валя как-то спросила: зачем? Он пожал плечами, буркнул что-то про "традицию" и вышел, звякнув колокольчиком. Полгода она гадала. Романтик? Чудак? Может, вампир, ха. На прошлой неделе мужчина не пришел. И на этой тоже. А вчера заглянула девушка — принесла коробку конфет, сказала спасибо за свечи: фонарь у могилы отца сломан третий месяц, а он ездил зажигать каждую пятницу, дорога занимала два часа в одну сторону. Умер в среду.